Книга Бедная родственница, страница 10 – Лина Хост

Я улыбнулась, довольная собой, подняла чашку и отхлебнула чай и подумала, что, пожалуй, день налаживается, и зря она так расстраивалась, и вообще здесь можно жить, если не позволять себя унижать, и всё будет…

— С лицом, словно съел лимон? — раздалось за моей спиной.

Голос был негромкий, низкий, с той самой лёгкой хрипотцой, которую я слышала час назад на крыльце, и спокойный, совершенно, убийственно, ледяно спокойный, и от этого спокойствия у меня всё внутри оборвалось разом.

Чашка, поднесённая к губам, замерла в руке. Матушка замерла тоже, и спицы замерли, и даже пчёлы, кажется, замерли, и на одну долгую секунду весь мир замер вместе с нами, потому что я уже знала кто это, знала до того, как обернулась.

Кровь ударила в лицо. Не прилила, не подступила, а именно ударила горячей тяжёлой волной, и я почувствовала, как вспыхивают щёки, и лоб, и шея, и даже, кажется, уши, потому что лицо Лиззи Макгрегор, это проклятое веснушчатое рыжее лицо, заливалось краской мгновенно, безо всякой возможности это скрыть, и я могла поклясться, что сейчас выгляжу как варёная свёкла в шляпке.

— И как там было дальше, моя дорогая племянница? — продолжил голос, всё так же спокойно, всё так же негромко, и в нём, в этом голосе, если вслушаться сквозь грохот собственного пульса в ушах, звучало что-то ещё, что-то помимо холода и вежливого неодобрения, что-то едва уловимое, дрогнувшее на последнем слове. — Обыкновенный придурок, кажется?

Высокомерный сноб — лорд Эдвин Уинтерботтом

Бедная родственница — Элизабет Макгрегор

Матушка Эмма Макгрегор

Я повернулась медленно, потому что быстро было страшно. Потому что лицо уже горело так, что, казалось, от него можно было прикуривать, и потому что где-то в глубине, под стыдом, под жаром, под бешеным стуком пульса в ушах, жила крошечная, жалкая, совершенно бессмысленная надежда, что я ослышалась, что за спиной стоит садовник, или лакей, или кто угодно, кто угодно, только не он.

За спиной стоял он. Лорд Уинтерботтом, собственной персоной, в том же тёмном сюртуке, с тем же безупречным шейным платком, только теперь, вблизи, в косом предвечернем свете, падавшем сквозь ажурную решётку беседки, он выглядел, если такое вообще было возможно, ещё высокомернее и ещё, чёрт его возьми, красивее. Потому что на скулах проступил румянец, а тёмные глаза стали темнее и жёстче, и губы, те самые губы, на изгиб которых я так неосмотрительно пялилась на крыльце, сжались в тонкую ровную линию.

И я видела, что ему обидно. Он стоял безукоризненно прямо, с осанкой аристократа, которого с детства учили держать спину и не показывать, когда больно, и он не показывал, почти не показывал, но я всё равно увидела, потому что обида — это то, что можно распознать в любом веке, в любом теле, на любом расстоянии.

— Я не хотела… — начала я, и голос мой, секунду назад такой звонкий и смелый, вдруг стал тихим.

— Нет, — перебил он, спокойно, — нет, леди Элизабет. Вы сказали именно то, что хотели. Полагаю, это и есть ваше подлинное мнение, высказанное, впрочем, с похвальной откровенностью.

Он помолчал, глядя на меня, и в паузе, короткой, точно отмеренной, было столько холодного, отстранённого достоинства, что мне захотелось провалиться сквозь каменный пол беседки, сквозь землю, сквозь все геологические слои, куда-нибудь в магму.