Книга Бедная родственница, страница 18 – Лина Хост

Обед начался как пытка — с мучительной неловкости первых минут, когда все четверо сидели за слишком длинным столом, а никто не знал, что сказать. Тишину заполняли только звон приборов и матушкино нервное покашливание. Но лорд Фицуильям, к моему удивлению, оказался человеком, умеющим вести беседу.

Не так, как Эдвин, — не этой отточенной безупречной вежливостью, за которой стоит стена.

Фицуильям подбирал слова не потому, что боялся сказать лишнее, а потому, что не любил тратить их попусту. Рассказывал про своё поместье на севере, про овец, про охоту, про собак, которых держал целую свору. В его негромком, чуть хрипловатом голосе слышалась спокойная тёплая доброжелательность, и рядом с ней неловкость таяла сама собой.

И обращался он ко мне. Не к матушке, не к Эдвину — ко мне. Поворачивался всем корпусом, смотрел прямо в лицо светлыми серыми глазами… В этом взгляде не было ни снисхождения, ни оценки, ни того примеряющего мужского интереса, от которого хочется запахнуться поплотнее. Он смотрел просто и честно, с открытым любопытством, и было видно: ему нравится то, что он видит.

— У вас необыкновенные глаза, мисс Макгрегор, — сказал он в какой-то момент, между рыбой и мясом. Сказал без жеманства, просто как нечто очевидное. — Такой цвет редко встретишь. Не серый и не зелёный, а что-то между. Как вереск после дождя.

Вереск после дождя. Вот как. Не тараканьи лапки, не рыжая проволока, не курносый нос, а вереск после дождя.

Я сидела, сжимая в пальцах вилку, и думала о том, что для него Лиззи, возможно, и правда хороша. Не красавица — нет. Но хороша по-своему: молодая, здоровая, с ясными глазами, с живым лицом, с обаянием, какое бывает у веснушчатых рыжих девушек. Одни мужчины его не замечают вовсе. Другие, видимо, как Фицуильям, замечают сразу и ценят.

И я подумала о браке. Всерьёз подумала. Холодно и расчётливо, если уж совсем честно.

Потому что никакой карьеры здесь не существовало. Не для женщин. Не для таких, как Лиззи Макгрегор, — без денег, без связей, без образования, без ничего за душой, кроме древней фамилии и протекающей крыши.

В той, прежней, оставленной жизни я работала с восемнадцати лет, без перерыва: сначала продавщицей, потом бухгалтером, потом старшим бухгалтером, потом снова бухгалтером на фрилансе, когда фирма закрылась.

Я сама платила за квартиру, сама покупала себе еду и ни разу, ни единого раза не зависела от мужчины. И это было не подвигом, а обычной повседневной жизнью.

А здесь брак как единственный выход, единственная дорога, единственный способ перестать есть овсянку на воде и жить в доме, где потолок течёт. Брак здесь заменял всё: работу, карьеру, пенсионный фонд, страховой полис. И будь я действительно двадцатилетней Лиззи, я бы, наверное, не думала так, не взвешивала бы всё так трезво, прагматично и некрасиво.

В двадцать лет ещё верят в любовь, в судьбу, в то, что всё как-нибудь образуется, но внутри мне было тридцать три. Я не верила, я считала, и расчёт получался простой: Фицуильям — это дом, еда, безопасность, положение. И ещё Фицуильям означал, что матушке больше не придётся хвататься за сердце от стыда, что она живёт на чужой счёт. Фицуильям — это выход.

Он рассказывал что-то про свою старшую суку по имени Бесс, про то, как она прошлой осенью загнала оленя сама, без своры. В этом рассказе было столько мальчишеской гордости за собаку, столько тёплого, неподдельного удовольствия, что я засмеялась, просто потому, что было смешно и он рассказывал хорошо. И потому, что я не смеялась так уже целую вечность — все эти три месяца.