Книга Бедная родственница, страница 123 – Лина Хост

Самой настоящей, живой, чуть кривоватой, чуть мальчишеской улыбкой, какой я у него ещё ни разу не видела. От этой улыбки у него на левой щеке появилась маленькая ямочка, о существовании которой я до этой минуты не подозревала, а левая бровь, моя любимая, наконец-то перестала делать вид, что она тут самая главная, и слегка опустилась — расслабленно, по-человечески.

Я улыбнулась в ответ.

— Эдвин.

— Да?

— Я ведь не знала, что у вас есть ямочка.

Он засмеялся.

Тихо, в воротник своей рубашки, но это был настоящий смех, не сдержанный, не светский, а живой, удивлённый, чуть растерянный.

— Вы многого обо мне не знаете, — сказал он.

— Прекрасно, — ответила я. — У вас, кажется, впереди вся ночь, чтобы показать себя с лучшей стороны.

И сама не поверила, что это сказала я. Потому что Элизабет Макгрегор, та самая благочестивая невеста в белоснежной сорочке, такое сказать не могла категорически. Это сказала во мне та, другая, тридцатитрёхлетняя саратовская женщина, которая уже как-то очень осмелела за последние несколько минут и явно не собиралась обратно сдаваться двадцатилетней благовоспитанной шотландке.

Эдвин посмотрел на меня очень внимательно.

— Лиззи, — сказал он, — вы меня иногда удивляете.

— Это только начало, — пообещала я.

И, прежде чем он успел что-то ответить на это весьма откровенное обещание, я взялась за пуговицы его рубашки.

Сверху. Снова. По той же схеме. Видимо, мне сегодня судьба расстёгивать на нём всё подряд по очереди, последовательно, методично, как будто я инвентаризацию провожу.

Первая пуговица. Вторая. Третья.

На третьей он перехватил мою руку — мягко, не останавливая, а скорее переводя в другой ритм. Поднёс её к губам. Поцеловал — не в тыльную сторону, как полагалось бы по этикету, а в ладонь, прямо в середину, тёплыми, мягкими губами, — и от этого простого жеста у меня всё внутри снова перевернулось, как будто я и так была мало перевёрнута за последний час.

— Дайте мне, — сказал он тихо.

— Что? — не поняла я.

— Дайте мне этой ночью сделать все самому.

И вот тут я наконец поняла, чем мужчина девятнадцатого века отличается от мужчины двадцать первого — по крайней мере, конкретно этот мужчина девятнадцатого века. Конкретно мой. Потому что в этом «дайте мне сделать» не было ничего ни покровительственного, ни высокомерного, ни «лежи и думай о возвышенном». В этом было — обещание. Обещание сделать всё самому, бережно, внимательно, так, как надо, не торопясь и не требуя от меня ни знаний, ни опыта, ни умения, ничего, кроме согласия быть рядом.

И знаете что?

Матушка ошиблась.

Леди Маргарет — особенно ошиблась.

Терпеть мне не пришлось ничего. Совсем ничего. Ни одной минуты.

Дальше — простите, дорогие читатели, но дальше я уже не буду рассказывать в подробностях, потому что есть всё-таки вещи, которые даже саратовская женщина в чужом теле не станет описывать поминутно. Скажу только, что Эдвин раздел меня сам. И что он действительно сделал всё сам. И что я ничего не терпела.

Весна.

Карета. Опять карета — я, кажется, освоила все возможные позы, в которых беременная женщина может сидеть, лежать, полусидеть и полулежать в шотландской карете, и могу теперь читать на эту тему лекции.

Эдвин нас куда-то везёт. То есть везёт не сам, разумеется — сам он сидит рядом со своей законной супругой, то есть со мной, и периодически бросает в мою сторону такие нежно-обеспокоенные взгляды, что мне иногда хочется его потрепать по щеке и сказать «ну-ну, всё хорошо, мама в порядке, мама не лопнет».