Книга Бедная родственница, страница 121 – Лина Хост

Я слушала. Я кивала.

Я была уже в ночной сорочке, отшитой специально к этому случаю, белоснежной, длинной до самых пят, закрытой по самое горло, с маленькими пуговичками от подбородка и ниже, с длинными рукавами, с кружевной отделкой по вороту. Всё как полагается. Всё в строгом соответствии с представлениями этого века о благочестивой невесте. Снаружи — невинность, скромность, белизна.

Снаружи — да.

Внутри — простите меня, дорогие современницы, простите меня, матушка, простите меня, Шотландия, — мысли мои были отнюдь не такие белоснежные, как моя сорочка. Совершенно.

И если бы матушка хоть на секунду заглянула в мою голову в этот момент, она бы, я думаю, не то что не закончила свои наставления — она бы бросила свечу и убежала из комнаты, осеняя себя крестом до самой лестницы.

Но матушка, к счастью, в голову мне не заглядывала.

Она закончила. Поцеловала меня в лоб. Снова вздохнула. И вышла, прикрыв за собой дверь так тихо, как будто за дверью спал младенец.

Я осталась одна.

Я сидела на краю кровати, в своей идеальной сорочке, в комнате, освещённой двумя свечами и камином, и смотрела на дверь.

Сердце у меня стучало.

В дверь постучали.

— Разрешите?

Господи. Господи, господи, господи.

Простите меня, читатели, простите меня, приличия, простите меня, девятнадцатый век, — но это «разрешите», произнесённое сквозь дверь его ровным, чуть приглушённым голосом, оказалось настолько обескураживающе, оглушительно, неприлично сексуальным, что я на секунду потеряла дар речи.

Потому что в этом «разрешите» было всё. И уважение. И сдержанность. И то, что он спрашивает, а не входит. И то, как именно он спрашивает — не нагло, не игриво, не нервно, а вот так, ровно, спокойно, как воспитанный человек.

Это был самый сексуальный звук, который я слышала за две свои жизни, объединённые.

— Разрешаю, — сказала я, и голос у меня прозвучал на удивление ровно. Откуда взялась эта ровность — не знаю. Видимо, тело мудрее меня и понимает, что в такие моменты дрожать в голосе — это перебор.

Дверь открылась. Он вошёл.

Без сюртука — видимо, оставил его где-то у себя, — в одной рубашке и жилете, в брюках, без шейного платка. Шейный платок я заметила сразу, потому что я уже привыкла его всегда видеть на Эдвине, и теперь его отсутствие на привычном месте было как маленькое домашнее чудо. Шея у него, оказывается, тоже была. Кожа на ней — тёплого, чуть смуглого оттенка. Я заставила себя посмотреть выше.

Выше тоже было хорошо.

Он закрыл дверь за собой и постоял у двери секунду — то ли собираясь с мыслями, то ли давая мне возможность собраться со своими.

— Лиззи.

— Да.

И больше мы оба какое-то время ничего не говорили, потому что, видимо, оба не знали, с чего полагается начинать в такой ситуации воспитанному шотландцу и не очень воспитанной саратовчанке.

Я встала. Сама не знаю почему. Просто встала. И босиком, в своей идеально-белой сорочке, пошла к нему. Я остановилась перед ним, так близко, что почувствовала тепло, идущее от него.

— Я помогу вам, — сказала я.

И сама удивилась, до чего у меня получилось ровно. Спокойно. Почти по-хозяйски.

— Раздеться.

Он чуть приподнял бровь. Ту самую. Левую. И не сказал ни слова — только опустил руки, давая мне эту возможность.

Я взялась за пуговицы жилета.