Книга Она забыла, кто такая, страница 42 – Ева Гуревич

— Я знаю, как тебе страшно, — сказал он. — И я бы все отдал, чтобы избавить тебя от этого. Но Господь решил послать нам это испытание, и мы должны пройти его вместе. Ты не одна. И ты сильнее, чем думаешь.

Он нежно прикоснулся губами к ее запястью, и Анна вновь растворилась от его поцелуя.

— До завтра, — сказала она.

— До завтра, — повторил он.

Анна вышла из машины и поднялась в квартиру. Стоило ей переступить порог, как ей стало невыносимо тоскливо. Будто бы она провела с Полозовым не день, а несколько месяцев или даже лет — и теперь оказалась в непривычном одиночестве. От осознания этой тоски ей стало еще страшнее.

Сны стали домом. Иначе не назовешь. Дом ведь тоже не всегда бывает дружелюбным. Иногда он душит. Порой ноги сами не хотят туда идти, а когда приходишь – хочется поскорее его покинуть или закрыться в своей комнате, чтобы никого не видеть и не слышать. Иногда сам воздух в нем тяжелый, заряженный, как перед грозой, и от этого напряжения сводит живот и давит в висках.

Но это все еще дом. И каким бы он ни был – нас успокаивает сама мысль, что он у нас есть. А когда мы долго и далеко от него, душу стягивает тоска.

Анна думала об этом, засыпая в своей постели. Она была в доме Полозова вечность, не меньше. Ибо только вечности хватит, чтобы вместить все то, что она пережила за эти двадцать четыре часа. А домой она вернулась уже не собой. Кто она теперь — еще предстоит понять, но об этом она подумает утром. А сейчас она больше всего хочет оказаться там, где найдется место и для Анны, и для Екатерины, и в этом не будет никакого противоречия. Так уж вышло, что единственным пространством для этого был сон.

К счастью, он явился снова. Таким, каким она мечтала его увидеть. Бал, танец, его крепкая ладонь на талии, его взгляд — холодный и вместе с тем обжигающий, как прыжок в прорубь.

— Все смотрят только на тебя, видишь? — говорил он, наклоняясь к ее уху. — Я всегда говорил – ты слишком хороша даже для Петербурга.

Она улыбалась, чувствуя, как тепло разливается под кожей.

— Ты льстец и искуситель, — игриво ответила она.

Он притянул ее чуть ближе — едва заметно со стороны, но ощутимо кожей.

— Ты ведь даже сама не понимаешь, насколько ты отличаешься от них всех, — он окинул глазами зал. — Но я это понял сразу, как только увидел. И то, как я был несчастлив до встречи с тобой.

Зал был полон света и движения. Лица расплывались, превращаясь в пятна, силуэты. Всё существовало ради них двоих. Анна чувствовала, как её тело подстраивается под его шаг, как дыхание совпадает с его дыханием, как исчезает граница между «я» и «мы».

И вдруг кто-то резко схватил её за руку и отдернул от него. Анна вскрикнула и обернулась. Перед ней стояла женщина в том же платье, что и у нее — изящное, на тонких бретелях, из струящегося красного шелка. Ее лицо было одновременно и отражением Анны, и совершенно чужим, пугающим. Глаза лихорадочно блестели, рот искривлен в гримасе ужаса.

— Беги, — сказала она хрипло. — Ты должна бежать. Не верь ему. Он уже сделал свой выбор.

Анна взяла ее за запястье, попытавшись вырваться из ее хватки, но не вышло.

— Прошу, успокойся. Он не причинит зла.

— Уходи! Уходи! Уходи! — голос дрожал и хрипел, но слова звучали монотонно, ритмично, словно заклинание.