Книга Она забыла, кто такая, страница 2 – Ева Гуревич

Кофе резко зашипел и вырвался через край, залил горькой пеной плиту и мгновенно погасил пламя. Анна рывком дикой рыси кинулась к плите, схватила турку и поставила на столешницу.

— Чёрт, — она отдёрнула руку.

Юра сразу оказался рядом и аккуратно взял её запястье.

— Обожглась? Есть что-нибудь в морозилке?

— Всё нормально. — Анна мягко высвободила руку. — Подержу под холодной водой и все.

Она включила кран и сунула под него руку.

— Ань, — он будто хотел сказать что-то, что долго хочет сорваться с языка, но никак не сорвется.

Она не откликнулась и продолжала смотреть на воду. Повисла невнятная тишина.

— Сегодня опять в архив? — Юра перевел тему, которую так и не решился открыть.

— Да. Сегодня планирую остаться допоздна. Хочется поскорее закончить с этим.

— Думаешь, кошмары из-за этих писем?

— Не знаю. Возможно.

Анна и Юра работали в Институте истории и культуры, в отделе архивных исследований. На днях ей поручили провести предварительную экспертизу найденного ящика с документами. XVIII век, женская переписка, принадлежавшая балерине Екатерине Вороновой. С первого взгляда — нецензурные пустяки. Любовь, ревность, клятвы, бесплотные девичьи фантазии. Сперва у Анны возникло безобидное дежавю, будто она уже читала все это раньше. Наверное, в юности, в глупых любовных романах для подростков. Но вскоре чувство переросло в необъяснимую тревогу, которая усиливалась с наступлением ночи.

— Возможно, на тебя просто действует сам архив. Говорят, месяц там приравнивается к году в сумасшедшем доме, — сказал Юра.

— Может быть. Люди там и правда работают странные.

Анна устало улыбнулась и отхлебнула из глиняной кружки, куда Юра успел перелить кофе из турки, пока ее рука была под водой. Она поморщилась — на языке остался горький привкус, — тот же, что и полчаса назад после кошмара, — будто кто-то подмешал ей пепел в кофе.

— Все мы, историки, с причудами, — сказал Юра. — Профессиональная деформация от общения с мертвыми.

— Наверное, поэтому мы и развелись. В семье должен быть хоть кто-то нормальный.

Юра усмехнулся, но Анна будто бы не шутила.

— Ладно, мне пора. Запасной ключ в верхнем ящике комода, у двери. Запри, пожалуйста, дверь, когда будешь уходить.

— Понял, Анна Львовна, — он отдал честь двумя пальцами. — Мне прийти вечером? Вдруг у тебя опять…

— Не надо, — отрезала она резко, но тут же смягчила тон. —Ты же не можешь до конца жизни носиться с моими проблемами. У тебя есть своя жизнь. А мне нужно учиться справляться самой.

— Ну ты звони, если учеба не заладится, хорошо? Мне не трудно, правда.

— Спасибо, Юр. Я ценю.

Она вышла в прихожую, взяла сумку и накинула шерстяное пальто. Юра вышел за ней.

— Хорошего дня, Ань.

— Спасибо. И тебе.

Она закрыла за собой дверь, и в замке тихо щёлкнул металл.

Тусклые лампы мигали и гудели под потолком архива. Холодный воздух пах пылью, сухими чернилами и чем-то ещё, едва уловимым, сладковатым. Анна притормозила у поста охраны, пытаясь вспомнить, где прежде чувствовала этот запах, но он уже растворился, не оставив памяти зацепок.

Она показала пропуск, прошла по длинному коридору, где стены были заставлены металлическими шкафами — ровные ряды, надгробья без имён. Тишина стояла густая, вязкая. На столе у окна её уже ждал серый архивный ящик, перевязанный бечёвкой: неровный узелок, словно завязанный дрожащими в отчаянии пальцами.