Книга Уйти нельзя. Он под запретом, страница 22 – Аделия Вайзерманн

— Что за... — начала я.

Дверь впереди открылась.

Из нее вышел человек. Я его никогда не видела. За десять дней в системе я запомнила каждое лицо — координаторов, наблюдателей, участников. Но этого — нет.

Высокий. Сухой. Как жердь. В чёрном костюме, который сидел так, будто его пришивали к телу — ни складки, ни залома, ни намёка на то, что под тканью есть живая плоть.

Лицо — гладкое, без единой морщины, без единой эмоции. Такие лица бывают у кукол в витринах — красивые, но мёртвые.

Глаза — светлые, почти прозрачные, как лёд на зимней дороге. В них ничего не отражалось. Ни страха. Ни интереса. Ни даже обычного человеческого «я тебя вижу».

— Переменная 014, — сказал он.

Голос — ровный, без интонаций, как у диктора прогноза погоды, который читает «завтра ожидается дождь» так же, как «завтра ожидается солнце». Ни надежды. Ни угрозы. Просто — факт.

— Ваш куратор временно отстранен, — продолжил он. — С сегодняшнего дня я исполняю его обязанности.

— Кто вы? — спросила я. Голос не дрожал. Я не позволяла.

— Куратор 002, — он сделал шаг в сторону, пропуская меня вперед, но не приглашая, а скорее приказывая. — Ваш новый архитектор.

— А он? — я не сдвинулась с места. — Где Эйдан?

— Куратор 001 находится на пересмотре допусков, — голос 002 был таким же ровным, как и его лицо. — Его статус будет определен по результатам расследования.

— Расследования чего? — спросила я, хотя сердце уже знало ответ.

— Несанкционированного отключения записи, — он посмотрел на меня. Прозрачные глаза — как рентген, как сканер, как приговор. — Трёх минут, которые вы провели вдвоем в кабинете без наблюдения.

Меня затошнило.

Физически. К горлу подступила горечь, в ушах зашумело, ладони стали влажными. Три минуты. Три минуты, когда мы были только вдвоём. Три минуты, когда он сказал: «Я тоже боюсь, что начну хотеть остаться».

— Это была техническая ошибка, — сказала я. Голос прозвучал глухо, неубедительно.

— Ошибки, — 002 наклонил голову, и это движение было таким механическим, таким точным, что я почти услышала щелчок шестерёнок, — система не совершает. Ошибки совершают люди. И за них платят.

002 взглянул исподлобья, намекая на мои кредиты. Это только раззадорило меня.

— Когда я выберусь отсюда?

— Вы хотите прекратить эксперимент?

— Нет, но…

— Как только, так сразу.

Я усмехнулась.

— А как же коллекторы? Как же те, кто нас разыскивает? Моя мать…

— Они все получают записи искусственного интеллекта. Пока вы тут находитесь, вас постоянно сканируют и создают правдоподобный портрет.

Он развернулся и пошёл по коридору. Не оглядываясь. Не проверяя, иду ли я.

Теперь я знала: «они» — это не безликая система, не алгоритмы, не механический голос.

«Они» — это такие, как 002.

Холодные. Гладкие. Беспощадные.

* * *

Моё место изменилось.

Пустой стол, пустой стул — всё, как обычно. Всё та же белая столешница, тот же холодный пластик, те же камеры над головой.

Но экран был другим.

Больше. Чернее. Глубже — как чёрная дыра, которая засасывает свет.

И черный монитор исчез. Тот самый, которым я теперь пользовалась каждый день — чтобы спросить, чтобы возразить, чтобы просто услышать голос Эйдана. Вместо неё — сенсорная панель с надписью, которая горела ровным белым светом:

«Доступ к куратору: ограничен».

— Что это значит? — спросила я.