Книга Сестра Солнца, страница 110 – Юдит Готье

— О! Останься еще на минуту, – бормотал принц. – Никогда нам не придется провести так время, среди природы, одним, вдали от всех взглядов. Чтобы предоставить нам этот случай, понадобилась междоусобная война, преступление, резня. Завтра пышность твоего сана снова облечет тебя, и я буду в состоянии говорить с тобой только издали.

— Кто знает, что еще случится? – сказала царица. – Микадо укрылся в крепости, которая тотчас была окружена солдатами. Я принуждена была остаться в летнем дворце, все это случилось утром, бунтовщики взяли верх.

— Но после того они были совершенно побеждены, – сказал принц. – Генерал противника был убит, и армия покорилась. Микадо свободен. Но не будем говорить об этом. Какое нам дело до войны? Скажи мне, давно ли ты любишь меня?

— С тех пор, как знаю тебя, – сказала Кисаки, опуская глаза. – Я ничего не подозревала, как вдруг однажды ревность открыла мне мою любовь.

— Ты ревновала?

— Да, и безумно. Я чувствовала странную, продолжительную печаль. Я перестала спать, развлечения раздражали меня, каждую минуту меня охватывал гнев, и я грубо обращалась со своими служанками. Ту, которую я считала твоей возлюбленной, я ненавидела. Однажды я прогнала ее с глаз долой, потому что она выдала свою любовь криком. Я возвращалась во дворец. Ты стоял, прислонившись к дереву, на моем пути, и я как сейчас вижу тебя, освещенного луной, бледного, с горящими глазами.

— А ты не заметила, что они видели только тебя?

— Нет, и я всю ночь тихо плакала.

— О, не своди меня с ума! – вскричал принц.

— Ты видишь, – сказала она, – я ничего от тебя не скрываю. Я обнажаю перед тобой свою душу, доверяясь твоей чести.

— Я достоин этого доверия, – сказал принц. – Моя любовь так же чиста, как твоя.

— Несколько дней спустя, – продолжала царица, – ты был передо мной на коленях, в приемной зала. Удивленная твоим смущением, я позволила себе сказать о моей камеристке. Ты вскричал, что не любишь ее, бросив на меня взгляд, в котором можно было прочесть всю твою душу. Помнишь, какой у меня был разгневанный и презрительный вид? А между тем если б ты знал, какая невыразимая радость овладела мною! Газель, которую тигр сжимает в своих когтях и потом вдруг выпускает, должна испытывать такое ощущение, какое овладело мною. Тогда я поняла, что ты меня любишь: твой взгляд и твое волнение сказали мне это. Покинув тебя, я побежала в сады и написала два четверостишия, которые так легкомысленно дала тебе.

— Они здесь, на моем сердце, – сказал принц. – Я никогда не расстаюсь с ними.

— Узнаешь это? – спросила Кисаки, показывая принцу веер, заткнутый за кушак из серебряного полотна, которым было опоясано ее платье.

— Нет, – сказал Нагато, – что же это такое?

Он взял веер и раскрыл его.

Он был из белой бумаги, с золотыми блестками. В одном углу виднелся пучок тростника и два улетавших аиста. В другом углу были начертаны четыре строки китайскими иероглифами:

То, что вы любите больше всего…

То, что вы любите сильнее,

Чем кто-либо может любить, принадлежит другому.

Так ива, растущая в вашем саду, склоняется от ветра

И украшает своими ветвями соседнюю ограду.

— Это стихи, которые я написал в западном фруктовом саду! – сказал принц. – Ты сохранила этот веер?

— Я никогда не ношу другого, – сказала Кисаки.