Книга При дворе Медичи, страница 42 – Карл Берков

— Не имеют достоинств, высокочтимый отец? – с укоризной повторил Лоренцо. – Убеждены ли вы в том, что говорите? Неужели не имеет достоинств то, что составляет достояние целого народа и к чему прибегаем мы, когда истинное чувство воодушевляет нас? То, что мы в младенчестве лепечем матери и в священную минуту шепчем возлюбленной, не имеет иной формы, кроме той, которую употребляет простолюдин. И этот-то язык вы считаете недостойным занять место в собрании, которое перейдет к следующим поколениям, станет свидетельством того, как говорили и думали в наши дни. Что же называете вы достоинством в этом смысле, отец Джулиано? Если мы хотим показать достоинство нашего языка, то прежде всего надо проверять, может ли он легко выразить каждую нашу мысль, каждое чувство.

— Я могу, синьор Лоренцо, только подтвердить, – заметил Веспазиано Бистиччи, – что язык нашего народа находится в младенческом состоянии, в первой стадии своего развития. Но и он достигнет со временем расцвета, и несомненно появится множество прекрасных сочинений в этой области, которая послужит к украшению нашей литературы. Дай Бог, чтобы Флорентийское государство под управлением славного рода, которому мы все стольким обязаны, все больше и больше служило достойным подражания образцом для всех образованных стран мира.

Умное лицо юного Медичи просияло при этих словах.

— Дай, Боже, чтобы осуществились ваши слова, достойный друг, – серьезно произнес он. – Я надеюсь достигнуть этой высокой цели, если в моих будущих делах мне не откажут в помощи честные и способные на жертвы граждане, сочувствующие величию и славе нашего государства. А пока, отец Джулиано, не откладывая, передайте вашим писцам, чтобы они не пренебрегали нашим языком и включили бы несколько произведений в состав нашей библиотеки.

Ученый монах улыбнулся.

— Ваше приказание будет исполнено, – ответил он. – Более десяти лет сорок пять писцов трудятся над умножением произведений, хранящихся в Лауренциане^[24]. Я распоряжусь, чтобы один или двое из этих трудяг занялись перепиской некоторых сочинений, написанных народным языком. Укажите только, какие вы предпочитаете.

— Я выберу, – ответил Лоренцо. – А если вы все еще сомневаетесь и скупитесь на писцов, то опыт докажет вам. Вспомните, каким языком говорили наши великие поэты, Данте и Петрарка.

Лавачини одобрительно кивнул.

— Данте был гений, совершенство, тогда как все остальные только посредственности, – сказал он.

— Поставьте наравне с ним Петрарку, – с жаром продолжал Лоренцо. – Его поэзия полна прелести, глубины, нежности и живости, и с ним не могут сравниться ни Овидий, ни Тибулл, ни Катулл, ни Проперций^[25]. И не забудьте третьего в этом созвездии, показавшего нам в прозе не признаваемые вами достоинства народного языка.

— Вы подразумеваете Боккаччо, – заметил Веспазиано, – в нем изобретательность соперничает с красноречием и многосторонностью.

— Да, его, – ответил Лоренцо. – Читая «Декамерон» с его разнообразным содержанием, с описанием всевозможных положений, проистекающих от любви, ненависти, страха и надежды, с характеристикой самых противоположных типов, выражением всех страстей, приходишь к заключению, что никакой другой язык не выразит всего так, как этот. Может быть, до сих пор не было поэтов, которые умели бы легко владеть им.