Книга Громовы Лозы, страница 2 – Райна Фотева

Но с того лета в пятнадцать Павлик в деревню уже не приезжал — повзрослел и выбрал для себя что-то новое, а потом и вовсе уехал учиться в столицу, куда переехала вся его семья. Общения стало мало, и больше информации я получала от наших родных: поступил в университет, защитил диплом, где-то работает, куда-то ездит, с кем-то встречается. Иногда он приезжал на новогодние праздники, и мы встречались за общим столом или случайно на улице. Мы уже не были так близки, как раньше, но я по-прежнему любила его всей душой. Такими нас воспитали: самое главное — это семья, и неважно, как часто вы видитесь или созваниваетесь, это навсегда родной человек.

А потом однажды посреди семейного торжества тридцатиоднолетний Павлик напился. Да до такой степени, что разбил несколько бокалов, едва не подрался с мужем моей сестры Лены и разругался с половиной родни. Тогда-то я и поняла, что мальчик вырос, а тот, кого я знала, навсегда исчез внутри этого снежного человека, быдла, который думает, что жизнь в Москве прощает ему всё, а родные отнесутся с пониманием к любым выходкам.

Все эти годы мы поддерживали контакт, но виделись крайне редко. Уже не было того влияния друг на друга, с которым мы взрослели и наполняли свои душевные сосуды. А теперь я смотрела на Павла и не узнавала. Мне кажется, его уже никто не узнавал, даже собственная мать. Я видела, с каким стыдом она наблюдала за его пьяными плясками и громким смехом, больше похожим на издёвку.

День спустя он звонил мне. Снова выпивший. Снова пытался говорить о том, как все неправы, и на этот раз упоминал имя моего мужа тоже, упрекая Мишку в том, что он не поддержал его когда-то много лет назад, а теперь всё это вот так ему аукнулось.

А потом, с трудом ворочая языком, он неожиданно произнёс:

— Мне так страшно, что я боюсь дальше… Лиля, помоги мне.

— Помочь в чём? — удивилась я.

— У меня проблемы, я не справляюсь…

— Позвони, когда будешь трезв, — спокойно сказала я. — Если ты повторишь свою просьбу трезвым, мы обсудим, чем я могу помочь.

Чтобы он перезвонил, потребовалось четыре года.

— Созвонимся? — написал однажды вечером Павел.

— Да, — почти сразу ответила я, вылезая из спальни, где только что заснула моя младшая дочь Даша.

Звук на телефоне был выключен, но любое неосторожное «алло» могло поднять мою неваляшку, и вечер сразу станет длиннее на полтора-два часа. Аккуратно и плотно закрыв за собой дверь, я проверила, улеглись ли мальчишки, и заглянула в гостиную, где за компьютером продолжал работу Миша. Отчетный период требовал максимума внимания даже в такое время, а у некоторых еще и мозги на ночь глядя только лучше начинали соображать. Я поцеловала его в макушку, давая понять, что освободилась, и прошла на кухню.

Мобильный зажужжал, когда я уже заварила себе чай. На дисплее появилась Пашкина улыбающаяся физиономия. Этот снимок он прислал мне после какого-то своего корпоратива на прошлой работе, а я увидела в изображении своего кудрявого когда-то Павлика.

— Ну, привет, — с улыбкой сказала я, усаживаясь с кружкой за стол.

— Привет, Лилёк-длинный носок, — произнёс Паша, заливаясь смехом, слегка наигранным, как мне кажется.

Это он вспомнил случай пятилетней давности, когда я, с большим трудом сняв резиновый сапог, осталась с длинным гольфом на ноге, свисающим почти на двадцать сантиметров дальше ступни. Меня уже давно не смешила эта история, и тем более я не испытывала удовольствия, что он называл меня таким дурацким прозвищем, как будто нам по семь лет. Ему тридцать пять, а мне сорок. И вообще я во всем этом увидела только весьма жалкую попытку изобразить из себя успешного мужика, при том, что нам обоим была известна истина.