Книга Громовы Лозы, страница 100 – Райна Фотева

Катя вошла в старый дом, где провела много лет, приезжая на каникулы.

— Кто там? — игриво спросила мама, радуясь, что кто-то из её детей пожаловал к ней в гости.

— Это я, мам.

Мама действительно сидела на своём любимом месте у подлокотника большого мягкого дивана с ручкой в руках и толстым журналом на коленях. На носу надеты очки, на хрупком миниатюрном теле летний домашний сарафан, пустующие тапочки стояли сбоку от голых ступней, а большие пальцы ног как будто танцевали вальс с невидимыми партнерами под неслышимую музыку.

— Котёнок пришёл, — улыбнулась мама, поднимая глаза над оправой очков. — Ты поужинала, моя девочка? — лицо стало серьезней. — Я тебе оставляла на столе в кухне.

— Ещё нет, только душ приняла.

— Так, — мама отложила журнал и ручку, на ощупь ища ногами тапочки, — сейчас я тебя покормлю.

— Не надо, мам, я позже поем. Давай лучше выпьем чаю?

Поднявшаяся с дивана мама подошла ближе и внимательно вгляделась в лицо взрослой дочери. Поджала губы.

— Нужно подогреть. Оля уже спит, так что будем вдвоём, — и она прошла к кухонным шкафам, где в углу стоял небольшой электрический чайник.

Нажала на кнопку, достала из шкафа фруктовую тарелку на высокой ножке из зеленого стекла с выпуклыми травяными узорами, полную сладостей, потом сливовое варенье, пару чашек с блюдцами и ложечки. Расставив всё это на небольшом столе, мама села сбоку лицом к Кате и снова стала её рассматривать в своей привычной манере, не имея ничего в виду: просто мама очень любила смотреть на своих детей и всегда делала это с умилением и едва скрываемым обожанием.

— Моя взрослая девочка, — ласково произнесла она, и Кате показалось, что мама уже всё знает: и об истинных отношениях с их соседом, и о беременности.

Катя налила им обеим заварки из миниатюрного керамического чайника с изображением влюбленных в саду, затем встала за кипятком, используя это как предлог, чтобы отвлечься. Но приём работал считанные минуты, а сразу после того, как они обсудили вопросы гостевого дома и нового заезда завтра с утра, мама переключилась на дочь.

— Грустишь? — спросила она, и в её голосе было столько женского понимания.

Катя натянуто улыбнулась только для Анны Викторовны Громовой, и это была та самая улыбка, которая позволяла успокоить родителя, но никого не обманывать.

Мама положила свою мягкую прохладную ладонь на руку дочери и в жесте поддержки пару раз сжала её кисть.

— Мне нравится, что ты наконец увлеклась, — сказала она. Катя настороженно подняла глаза и сделала маленький глоток обжигающе горячего чая, немного на него подув. — И не нравится, что ты не открываешь своего сердца.

Катя прикусила щёку и стала перебирать конфеты в вазе, словно не знала, какую выбрать, а потом снова посмотрела на маму.

— Почему не открываю? — спокойно спросила она.

— Не знаю, почему, — ответила Анна Викторовна и тоже потянулась за конфетой, моментально выбрав ту, что кольнула её в палец уголком сложенного в конвертик фантика. — Ты у нас крепкий орешек, похлеще Мити, — она прямо посмотрела дочери в глаза, продолжая: — А сердце твоё в скорлупе.

На этот раз Катя искренне улыбнулась.

— Ну, ма-а-ам, — протянула она.

— Что «ма-а-ам»? Почему ты сейчас тут со мной, а не с ним? — Анна Викторовна откусила от шоколадной конфеты с вафельной начинкой и, важно пережевывая, продолжала смотреть на Катю. — Я в твоем возрасте с родителями виделась только по праздникам.