Книга Дитя Афины, страница 11 – Ханна Линн

— Я уйду, когда получу то, за чем пришел.

— Уйдешь. Боги увидят тебя здесь. Они увидят тебя здесь, в этот день, попомни мои слова. Ты еще не видел гнева, подобного гневу богини, чей храм осквернили.

Она не отступила, уперев в бока трясущиеся руки – трясущиеся от ярости, не от страха.

— Я не хочу причинять тебе вреда, жрица. Я тут только за своим.

— Здесь у тебя нет на нее права. Ты не осквернишь имя Афины, – повторила Медуза.

Из-за ее спины эхом раздался прерывистый вздох Корнелии:

— Я иду. Я иду с тобой, любимый.

Медуза обернулась, потеряв дар речи.

— Ты не можешь.

— Только взгляните на себя – ссоритесь из-за глупого недоразумения, – рассмеялась она высоким фальшивым смехом.

Оглядываясь на Медузу, Корнелия прохромала навстречу мужу и встала рядом с ним. Взяла его за руку и обняла, морщась от боли. Взгляд Медузы был прикован к ее животу. Животу, где всего пару часов назад трепетало маленькое сердце, такое крошечное, что только боги могли его слышать. Корнелия повернулась к выходу.

Лишь в последнюю секунду она оглянулась на Медузу. Она что-то произнесла одними губами – возможно, благодарность, возможно, извинение. Что именно – Медуза так и не узнала.

Через три дня к храму пришел раб. Темная кожа юноши была испещрена розовыми отметинами. Он ступал, склонив голову, остановился у храма и принялся ждать у ступеней. Когда к нему подошла жрица, раб спросил Медузу.

— Мой хозяин сказал, что это ему больше не нужно.

Посланник вложил в ладонь Медузы какой-то предмет. Золото кольца потускнело: блеск скрыла красная корка.

— А твоя хозяйка? – с трудом выдавила Медуза; ее язык и горло онемели.

— Несчастный случай. – Юноша внимательно рассматривал землю под ногами.

У нее было не в привычке рыдать – теперь уже нет. Она плакала в первую ночь, когда отец оставил ее. Богиня тоже ушла, и Медуза осталась одна, не только в храме, но и во всем мире. В уединении тихого уголка она позволила себе минутную слабость.

В первое время случалось всякое. От вида окровавленного ребенка или младенца, родившегося мертвым, слезы подступали к глазам и катились по щекам. Обычно они оставались незамеченными, заглушаемые воплями и криками матери. С годами сердце Медузы очерствело. Такова была жизнь. Детей избивали, младенцы умирали, и каждый год бесчисленное множество женщин покидали мир подобно Корнелии. Кто-то перед этим приходил в храм, пытаясь вырваться. Мало у кого хватало мужества пойти до конца. Одни оставались с мужьями ради детей, другие – ради золота. Многие – потому, что цеплялись за надежду, пусть и крошечную, что их супруги способны измениться. Так что Медуза привыкла к такому ходу событий, и с каждым разом ее сердце все больше каменело. Но она по-прежнему проливала слезы по Корнелии.

— Ты принимаешь этот случай слишком близко к сердцу, дитя, – сказала Афина Медузе, пока та топила горе в вине. Она отказалась от своих обязанностей в полисе и лежала в постели в комнатах под храмом. Прошло несколько часов, прежде чем слезы иссякли и жрица забылась недолгим беспокойным сном. Когда же она проснулась, воздух вокруг мерцал и искрился, и рядом с ней была Богиня.

— Она сама решила вернуться к этому человеку, – сказала Афина, гладя ее по волосам, как ребенка. – Она сама за это в ответе. Ты не можешь винить себя.