Книга Северный роман, страница 99 – Полина Вишневская

Приношу второй стакан воды и ставлю его на стол между ними. Они делают по глотку, я прочищаю горло.

— Я не хотел уходить из семьи. Просто хотел попробовать что-то своё, создать, как ты, отец, сделал с кофейней.

Провожу языком по зубам, ловлю взгляд отца.

— Это никогда не было против вас. Это было обо мне. О том, чтобы доказать себе… и тебе, что я чего-то стою.

— Твоя ценность была с нами, в Янишполе, — хрипло говорит он. — Но мы оказались для тебя недостаточно значимы.

— Нет, — выдыхаю я. — На вашей высоте я не был.

У каждого свой путь. Коля — твоя гордость, пекарь. Лёха с Мироном основали своё дело, научили людей жить и двигаться. Савелий с Никой — их пекарня известна по всей Карелии. А я… хотел чего-то своего, чем ты бы гордился. Хотел, чтобы ты смотрел на меня, как на Колю, — с любовью, без условий.

Отец вскидывает руки, как будто защищаясь.

— Конечно, я тебя люблю, — резко говорит он, отводит взгляд. Слова повисают в воздухе, оставляя неловкость.

— Правда? — подхожу ближе и опускаюсь перед ним на корточки. — Правда любишь? Или ты всё ещё винишь меня за Колю?

Он опускает глаза, плечи опускаются. Вопрос пробивает брешь в его броне. Минуту он молчит, затем говорит тихо, с хрипотцой:

— Я злюсь, что он умер. Я мог потерять вас обоих.

Чувствую, как ком в горле мешает дышать.

— Каждый раз, вспоминая тот день, я злюсь, — продолжает он, сжимая кулаки.

Дыхание сбивается, начинаю кашлять. Мама наклоняется, хлопает его по спине, подаёт воду. Он делает пару глотков, морщится и говорит:

— Всё можно было избежать. Просто будьте осторожнее. Думайте головой. Я бы сейчас не считал последние минуты. Если бы тогда погиб ты, а Коля остался, я бы злился так же. Потому что мы оба поступили безрассудно. Твоя мать чуть не сломалась. А у меня, — он касается груди, — осталась дыра: я мог потерять не одного, а двух сыновей.

Он устало проводит ладонью по лицу, давит пальцами в переносицу и откидывается в кресло.

— Пап, я… я не знал, — шепчу я. — Думал…

— Знаю, что думал, — его голос становится тише. — Может, виноват я сам. Никогда не сказал прямо. Но, Родион… я всё ещё злюсь. И, наверное, буду, пока жив. За то, что не понял, как важно думать не только о себе.

Не выдерживаю. Делаю шаг, протягиваю руку, обхватываю его пальцы. Он неожиданно сжимает мою ладонь, подносит к губам и целует костяшки. Пока мама рядом сдерживает слёзы, он прижимает наши сцепленные руки к щеке.

— Я мог потерять вас обоих, — его голос полон боли, и меня ломает изнутри.

— Прости, — наклоняюсь, прижимаю лоб к его лбу, ладонью кладу ему на затылок. — Прости, пап. Мне так жаль.

— Люблю тебя, сын, — говорит он почти шёпотом.

Горло сдавливает, дыхание вырывается рыданием. Слезы текут по щекам.

— И я тебя люблю, пап, — выдохнул я.

Мы сидим, обнявшись: мама рядом с рукой на его плече, я напротив отца. Чувствую, как он дышит тяжело, но жив. И впервые за долгие годы в доме снова стало светло.

* Вера *

Разбитое сердце: одно — всё ещё. Приступов тошноты от нервов: три. Сообщений и звонков, на которые ответили: ноль. Количество съеденного пирога, чтобы заглушить чувства: слишком много, чтобы считать. Пришлось за эту неделю испечь рекордное число вишнёвых.

Сегодня важный день, и я не знаю, что делать: заплакать, улыбнуться или снова пойти к умывальнику. Глубокий вдох. Раз, два, три через нос. Выдох — так же. Ты справишься. Всё будет хорошо.