Книга Северный роман, страница 98 – Полина Вишневская

— Ты хочешь быть честной? — тихо спросил я, чувствуя горечь в горле.

Мама тяжело вздохнула.

— Наверное, я это заслужила, — сказала она, опустив взгляд.

Я провел рукой по волосам, стараясь сдержать эмоции.

— Что вы думали, когда решили все скрыть? — прошептал я, чтобы отец не услышал. — У нас с ним, может, и не идеальные отношения, но это не дает вам права оставлять меня в неведении.

Она смущенно переступила с ноги на ногу.

— Я понимаю тебя, сынок, — тихо сказала она. — И ты знаешь, я тебя очень люблю. Но последние годы я тратила все силы, чтобы поддерживать мир между вами. Я была посредником. — Она вытерла слезы. — Но я так устала, Родион. От постоянных ссор, упреков, громких слов. Видеть, как два самых важных человека в моей жизни становятся врагами, невыносимо. Я не выдержу, если вы снова поссоритесь. Может, тебе стоит уехать… пока я не разберусь с ним.

— Думаешь, я уеду прямо сейчас? — мой голос сорвался. — После того, как узнал, что отец болен? Я никуда не поеду.

— Он болен, Родион, — тихо сказала она. — И твое присутствие для него — дополнительный стресс.

— Очень жаль, — холодно ответил я.

Телефон на столе вибрировал. Мама успела увидеть имя на экране, прежде чем я взял его.

— Это Вера?

— Похоже, да, — ответил я, убирая телефон в карман.

— Зина говорила, что вы встречаетесь.

— Зине лучше печь свои пироги, а не лезть в мои дела.

— Что-то произошло между вами? — осторожно спросила она.

— Неважно, — резко встал и начал ходить из угла в угол. — Скажи лучше, что сказал врач.

— Родион, я не могу сейчас говорить о болезни твоего отца. Мне нужно хоть на минуту перестать об этом думать.

Я остановился и сжал кулаки.

— Мама, невозможно просто не думать о проблемах. Как ты забыла о Коле? О том, что кофейня на грани закрытия? О том, что мы живем на последние деньги? Жизнь не спрячешь под ковер, надеясь, что она исчезнет. Это не поможет. Я здесь, потому что я член семьи. Пусть я опоздал с этим, но я все равно остался. И я не позволю снова считать меня чужим. Я не хочу быть вашей «черной овцой».

— Тогда не стоило просить «вырваться на свободу», — раздался низкий, севший голос от двери.

Отец вошел, опираясь на трость. Его шаги были тяжелыми, дыхание прерывистым. Он сел в кресло, мама тут же подошла, поправила подушку и коснулась его щеки.

— Принести воды? — заботливо спросила она.

— Да, милая. Немного.

Мама собралась уйти, но я поднял руку, останавливая ее.

— Я сам, — коротко сказал я и кивнул на кресло рядом с отцом.

Пусть присядет.

Я видел усталость в её глазах — она едва держалась. Он болел, и она была на пределе. Но эту тишину между нами нужно было нарушить.

Ставлю стакан воды на тумбочку. В груди неприятно ноет. Воздух плотный, как от жара в печи.

Понимаю: разговор неизбежен. Возможно, снова всё испорчу, но молчать дальше не могу.

Смотрю на родителей: они сидят рядом, держась за руки. Мама нежно поглаживает его пальцы, а он отвечает ей тем же тихим, ласковым взглядом, который я помню с детства. Таким же взглядом он смотрел и на меня. Помню, как мы стояли у печи, месили тесто, и он говорил: «Вот, сын, по-малоховски — с душой, с терпением». Когда я впервые сделал хлеб так же, он улыбнулся мне с гордостью.

Куда всё это исчезло? И почему так долго не возвращается? Пора разобраться.