Книга Телохранитель для пышки 2, страница 32 – Рэй Харт

Я рассказываю всё — про Михаила, про Ленку, про отца. Уже без слёз, без эмоций. Спокойно, как на допросе. Потому что боль внутри уже не кричит — она просто лежит там, тяжёлым камнем.

Когда заканчиваю, Кравцов говорит:

— Елена Гаус вчера дала признательные показания. Против вашего отца тоже. Его задержат сразу же после прилёта в Россию.

Я не чувствую радости, ни облегчения. Не хочу, чтобы мне становилось её жаль.

— Что с ней будет?

— Будет суд. Ей грозит статья за покушение на убийство, организация преступного сообщества. Это лет десять-пятнадцать, если не больше.

Я киваю. Не спрашиваю про Михаила — он мёртв, и это всё, что мне нужно знать.

Выхожу из палаты. Снова сижу и смотрю на дверь реанимации.

И через три дня это наконец случается.

Мне вновь разрешают войти. Максим открыл глаза.

Я вхожу, сажусь на стул, беру его за руку. Он смотрит на меня — мутно, слабо, но узнаёт.

— Варя, — шепчет.

— Я здесь, — отвечаю я. — Я никуда не уходила.

— Знаю, — он выдыхает. — Я чувствовал… твою любовь.

Монитор пикает ровно. Я наклоняюсь, целую его в руку.

— Не смей больше меня так пугать, — говорю.

— Не уверен, что получится, — он почти улыбается.

Я стараюсь не плакать. Но глаза предательски блестят от влаги. Я сижу рядом, держу его за руку и смотрю, как он засыпает — спокойно, без хрипов.

Потому что самое страшное осталось позади.

Через месяц.

Больница осталась позади. Белые стены, запах антисептика, писк мониторов — всё это теперь воспоминание, которое хочется забыть, но оно прилипло намертво.

Я веду машину. Максим сидит рядом — впервые за тридцать два дня не на каталке, не в инвалидном кресле, а на пассажирском сиденье. Он бледный, под глазами тени, лицо ещё не набрало здорового цвета. Но он жив. Он дышит. Он смотрит на дорогу и иногда щурится от солнца.

Молчим.

Просто слова сейчас лишние. Мы столько кричали, шептали, плакали в больничных коридорах и палатах. Теперь нас ждёт заслуженная тишина. Такая желанная, такая хрупкая.

За окном — ранняя осень. Деревья уже тронуты золотом, но листва ещё держится. Мы едем за город, в его дом. Тот самый, где он сказал: «Если с тобой что-то случится, я тоже не стану жить». Сейчас я везу нас туда — жить нашу лучшую жизнь.

Максим смотрит на лес, на повороты, на гравийную дорогу. Потом переводит взгляд на меня. Ощупывает глазами — от лица до рук на руле.

— Ты похудела, — говорит он.

— Немного.

— Не «немного». Щёки впали. Ты вообще ела, пока я там валялся без дела?

— Валялся без дела? — я усмехаюсь. — Ты в реанимации был. С пробитым лёгким. А я ждала твоего выздоровления.

— Значит, не ела.

— Ела. Кравцов приносил бутерброды.

— Кравцов. — Он хмыкает. — Ладно. Этого мужика теперь буду уважать. Но тебя нужно немедленно откормить.

— Это приказ?

— Это просьба. — Он смотрит на меня, и в его синих глазах появляется что-то, чего я не видела месяц. Такое тёплое и родное. — Не хочу, чтобы моя жена была тощей.

Я молчу и улыбаюсь. «Моя жена». Он впервые сказал это вслух.

Мы подъезжаем. Дом встречает нас тишиной и уединением. С крыльца слетают воробьи, ветер шевелит кусты. Я паркуюсь, выхожу, открываю дверь с его стороны. Максим выбирается медленно, держится за ручку двери. Дышит осторожно — ребро ещё болит.