Книга Телохранитель для пышки 2, страница 31 – Рэй Харт

— Будет. — Врач кивает, я вижу усталые морщинки у его глаз и розовый след на носу от маски. — Он молодой, крепкий. Да и бронежилет спас. Ваш муж — везучий.

Муж.

— Когда его можно увидеть?

— Завтра утром, если он будет стабилен. Сейчас он в реанимации, туда нельзя.

Он уходит. А я падаю на стул. Не плачу — сил нет. Просто сижу и смотрю в одну точку.

— Варвара Сергеевна, — говорит Кравцов, он всё это время стоял у меня за спиной, я не слышала, как он вернулся. — Я отвезу вас домой. Вам нужно отдохнуть.

«Куда домой? Мне совершенно некуда ехать. Мой дом там, где Максим».

— Нет. Я останусь здесь.

— Здесь негде спать. Утром приедете.

— Я останусь, — повторяю я.

Он вздыхает. Но уже не спорит.

Мы идём в ординаторскую — крошечную комнату с продавленным диваном, чайником и пачкой печенья на столе. Кравцов оставляет меня, вновь уходит по делам. Я сижу на этом диване, обхватив колени руками, и думаю.

Думаю о Ленке. О её глазах, которые я видела в последний раз — злых, пустых, совершенно чужих. О том, как она стояла в своём серебристом платье, с пистолетом в дрожащей руке, и целилась в меня. И как она чуть не убила моего Снегиря.

Мы дружили с ней десять лет. Десять лет лжи.

Потом думаю об отце. Который продал меня. Который перехватывал письма Максима, который платил Михаилу, чтобы я была «хорошей женой». Который убил во мне веру в людей задолго до того, как я узнала правду об их плане.

Затем думаю о Максиме. Который закрыл меня собой.

Я ложусь на жёсткий диван, подкладываю под голову куртку. Но не сплю. Слушаю, как в соседней палате кто-то стонет, как медсёстры переговариваются в коридоре, как пикает кардиомонитор.

Утром я рано встаю. Умываюсь ледяной водой из крана в туалете. Смотрю на себя в зеркало — глаза красные, под ними круги, волосы спутаны. На мне та же одежда, что и вчера — в грязи, в пятнах крови. Крови моего Максима. Я еле сдерживаю рыдания.

Не переодеваюсь. Мне некому принести чистую одежду. Иду в реанимацию.

Медсестра долго смотрит на меня, потом говорит:

— Пять минут. Только пять. И не трогайте его — там трубки, капельницы.

Я киваю. Захожу.

Палата реанимации — тихая, полутемная. Только свет мониторов и аппаратов ИВЛ. Максим лежит на кровати, опутанный проводами, как паутиной. В носу трубка, на руке катетер, на груди — пластыри от электродов. Лицо белое как простыня, губы потрескались, глаза закрыты.

Он похож на того человека, которого я мысленно похоронила десять лет назад, так и не увидев его тела.

— Максим, — шепчу я. — Я здесь.

Он не слышит меня. Он без сознания.

Я сажусь на стул рядом, беру его руку — ту, без капельницы. Она едва тёплая. Но живая.

Монитор пикает ровно. Дыхание слышно — аппарат помогает.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Я не сказала этого вчера. Я люблю тебя, Снегирь. И я никогда тебя не оставлю.

Мои пять минут быстро проходят. Медсестра заходит, трогает меня за плечо.

— Пора.

Я встаю. Наклоняюсь, целую его в лоб — осторожно, не касаясь трубок.

— Завтра приду снова.

Медленно выхожу.

Кравцов меня ждёт в коридоре. Рядом с ним — женщина в полицейской форме, с папкой бумаг.

— Варвара Сергеевна, нужно дать показания. Вы сейчас в состоянии?

— Да, — говорю я. Потому что нужно наконец закрыть это дело. Ради него. Ради себя.

Мы идём в пустующую палату. Медсестра разрешает нам побеседовать здесь, пока нет новых пациентов.