Книга Тень твоей гордости, страница 46 – Ася Зарецкая

Я сложил листы. Вдохнул запах бумаги. Аккуратно вложил их в конверт, заклеил, надписал адрес — её съёмную квартиру на Петроградской. Адрес я узнал ещё в первые дни после её ухода — дал задание, хотя знал, что это грязно. Но ни разу не воспользовался им. До сегодня.

Вызвал курьера. Когда парень, молодой, с капюшоном, натянутым на глаза, взял конверт, я почувствовал, как что-то отрывается внутри. Страх. Надежда. Последняя иллюзия, что ещё можно всё отменить, сжечь письмо и сделать вид, что ничего не было.

— Стой, — сказал я, и парень замер, обернулся. Я смотрел на конверт в его руке. — Доставь до трёх, — сказал я. Он кивнул и ушёл.

Я остался стоять у окна. Смотрел, как машина с логотипом службы доставки выезжает за ворота, набирает скорость и исчезает за поворотом. Декабрьский ветер качал голые ветки. Небо затянуло окончательно — видимо, к снегу.

Я закурил вторую за утро. И вдруг, впервые за много лет, почувствовал, что внутри — не пустота. Там, в груди, что-то жило. Маленькое, тёплое, хрупкое — как светлячок в банке. Надежда.

Я не знал, прочитает ли она. Не знал, придёт ли. Но сейчас, когда письмо уехало, когда слово стало делом, я понял: даже если она не ответит, я уже победил. Потому что я сказал. Я перестал молчать.

И это было началом.

Эмма

Конверт принесли вечером. Я только вернулась с работы — мокрый снег, пробки, усталость. Арсений предлагал остаться у него в Репино, я отказалась. Сказала — надо побыть одной. Он кивнул и не стал уговаривать. Он никогда не уговаривал.

Я снимала пальто в прихожей, когда в дверь позвонил курьер. Конверт был тяжёлый, плотный. Я перевернула его — и замерла. Почерк Глеба. Я узнала бы его из тысячи: резкий, с наклоном влево, строчки прыгают вверх к концу листа. Я знала этот почерк по сотням стикеров, которые он оставлял на моём столе: «Проверь договор», «Закажи обед», «Позвони юристам». Ни одного — с другим содержанием.

Я села на диван, не снимая пальто. Вскрыла конверт. Достала листы — их было много, страниц десять. И начала читать.

Через пять минут я плакала.

Я не плакала уже много лет. Не позволяла себе — сначала потому, что Глеб не терпел слёз, потом потому, что Арсений был слишком добр и мне не хотелось омрачать его доброту своей печалью. Сейчас я сидела на диване в съёмной квартире, в пальто, с которого капал растаявший снег, и читала его угловатые, прыгающие строки. И плакала.

Он купил кольцо год назад. Он знал про налоговую проверку и мою подпись — знал и молчал. Он помнил синий шарф, который я потеряла через год, и набережную, и мои слова про море. Он помнил всё — но говорил только сейчас, когда я уже замужем за другим.

Я дочитала до конца. Потом перечитала ещё раз. Потом сидела, прижимая листы к груди, и не знала, что чувствую. Облегчение? Горечь? Злость? Всё сразу.

Дверь открылась. Я не слышала звонка — Арсений, видимо, приехал сам и открыл своим ключом. Он вошёл в гостиную и остановился, увидев меня — заплаканную, с пачкой исписанных листов в руках.

— Что случилось? — спросил он без паники, без ревности. Просто спросил.

— Письмо. От него.

Арсений помолчал. Снял пальто, повесил на вешалку — он всегда вешал вещи аккуратно, не так, как Глеб, который бросал пиджак на спинку стула. Подошёл, сел рядом на корточки и заглянул мне в глаза.