Книга Тень твоей гордости, страница 45 – Ася Зарецкая

И ты не сбежала.

Ты оставалась рядом семь лет. Семь чёртовых лет, Эмма. И я ни разу не сказал тебе спасибо».

Я остановился. В груди что-то дрогнуло — не боль, а что-то более глубокое, похожее на трещину в бетоне, из которой вдруг пробился росток. Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Я не замечал этого раньше, но сейчас — да, дрожали. Я сжал их в кулаки, разжал, снова сжал. Не помогло. Тогда я продолжил, торопясь, будто боялся, что передумаю и сожгу листы.

«Когда ты ушла, моя жизнь рассыпалась. Не бизнес — бизнес можно восстановить. Рассыпался я. Внутри. Я пил две недели — глухо, без остановки, пока не кончалась бутылка. Сорвал сделку на два миллиарда. Разбил телефон о стену. Чуть не выломал ворота особняка Воронова — я приехал к вам, сидел в машине, смотрел на свет в окнах и думал: если я войду, что я скажу? «Отдай её»? А кто дал мне право? Меня чуть не отстранили от должности — совет директоров собирался голосовать, и только Вадим, старый друг, уговорил их дать мне месяц. Друг силой отвёз меня к психотерапевту. Да, я, Глеб Корсаков, хожу к психотерапевту. И это, наверное, самое унизительное и одновременно самое правильное, что я делал за последние двадцать лет.

Она сказала мне — женщина с каре, которая смотрела на меня без страха и без жалости: «Вы потеряли не ассистента. Вы потеряли женщину, которую любили. И вы ни разу ей этого не сказали».

Я исправляюсь. Сейчас. Здесь.

Я люблю тебя, Эмма. Я любил тебя с первого дня, когда ты вошла в мой кабинет в старом пальто с оторванной пуговицей и сделала лучший эспрессо в моей жизни. Я помню, как ты стояла в дверях, мокрая от дождя, и улыбалась виновато, будто извиняясь за то, что опоздала на две минуты. Я любил тебя, когда ты мокла под дождём, бегая за моим любимым кофе в ту кофейню за три квартала — ты знала, что я не пью другой, и никогда не жаловалась. Я любил тебя, когда ты засыпала рядом со мной — это было редко, но я запомнил каждый раз, — и дышала так тихо, что мне становилось страшно, и я прикасался к твоей шее пальцами, чтобы убедиться, что сердце бьётся. Я любил тебя каждую минуту каждого дня — и молчал об этом, как проклятый.

Я больше не молчу.

Я не прошу тебя отвечать. Не прошу прощать. Не прошу возвращаться. Я просто хочу, чтобы ты знала. Потому что ты заслужила правду — всю, без остатка. Потому что если ты умрёшь, не узнав этого, я не прощу себе никогда. А если я умру, не сказав, — я не прощу себе вдвойне.

Если ты когда-нибудь захочешь поговорить, я буду ждать. Не в офисе, не в ресторане. На набережной, где мы гуляли в первую осень. Помнишь? Ты надела синий шарф и сказала, что море пахнет водорослями. А я сказал, что это Финский залив, а не море. Ты засмеялась — тихо, смущённо, прикрывая рот ладонью. У тебя был самый красивый смех, который я слышал за всю свою жизнь.

Я купил кольцо год назад, Эмма. Оно всё ещё ждёт тебя. И я жду — не как начальник ждёт ассистента. Как мужчина ждёт женщину, которую он любит. И если ты дашь мне шанс — хоть маленький, хоть крошечный, хоть на один разговор, — я проведу остаток своей жизни, доказывая, что я тебя достоин.

Глеб».

Я перечитал написанное. Десять страниц, исписанных убористым, прыгающим почерком. В углу листа — след от пальца, испачканного чернилами. На третьей странице — размытое пятно. Не знаю, вода это была или что-то другое, но я не стал переписывать начисто. Она должна была видеть мой настоящий почерк, мои настоящие помарки, моего настоящего меня — того, кто боится, надеется, помнит каждую секунду.