Книга Тень твоей гордости, страница 30 – Ася Зарецкая

Я сидел и смотрел в одну точку на столе, где когда-то стояла её чашка с чаем. Она любила зелёный чай с жасмином, заваривала его в прозрачном заварнике, и я помню, как однажды сказал: «Вечно от тебя травами воняет». Она ничего не ответила. Просто убрала заварник в ящик и стала пить чёрный, без сахара. Я не спросил, удобно ли ей. Я даже не заметил, когда она перестала его приносить.

Через час я вызвал частного детектива. Это был мутный тип по фамилии Громов, работавший на меня уже лет пять: собирал информацию на партнёров, копал под конкурентов, иногда — под своих же топов, если я подозревал слив. Я никогда не просил его копать под Эмму. Мне это не приходило в голову. Она была моей — так я думал. Моей территорией, моей собственностью, моим воздухом. Я не проверял воздух на чистоту. Я просто дышал.

— Корсаков, — он вошёл без стука, сел в кресло напротив, положил на стол коричневый конверт. Я заметил, что конверт заклеен неровно, будто второпях. Громов нервничал. — Я достал всё, что ты просил.

— Докладывай.

— Эмма Александровна Ветрова. Уволилась две недели назад. Сейчас — старший вице-президент по стратегическому развитию в корпорации «Воронов». Офис на Адмиралтейской, кабинет с видом на Исаакий.

Я сжал подлокотники кресла. Второй раз за день. Кожа снова жалобно скрипнула.

— Дальше.

— Она не просто работает, Корсаков, — Громов выдержал паузу, и мне захотелось его ударить. Просто встать и въехать кулаком в этот его самодовольный, прокуренный рот. Я не ударил. Я ждал. — Она живёт у него.

Я ничего не сказал. Внутри что-то оборвалось — не с треском, а с глухим, влажным звуком, как рвётся ткань, которую долго тянули и наконец добили.

— Загородный дом Воронова в Репино. Три этажа, свой пляж, охрана. Её видели выходящей оттуда утром во вторник, в среду и сегодня. В его машине, с его водителем. Без косметики, в домашней одежде.

— Фотографии.

Он вытряхнул из конверта пачку снимков. Они веером разлетелись по столу, и я увидел…

Эмма смеётся. Она сидит за столиком ресторана, свет свечи падает на её лицо, и это лицо — я знал его семь лет — сейчас выглядит по-другому. Расслабленное, мягкое, без той вечной тени между бровей, которая появлялась каждый раз, когда я давал ей очередной список задач. Напротив сидит Воронов и что-то говорит, подавшись вперёд. Его рука накрывает её пальцы. Она не отдёргивает руку. Она переплетает свои пальцы с его — я вижу это на снимке, и от этого жеста внутри меня что-то лопается, как перетянутая струна.

Следующий снимок: они выходят из театра — она в чёрном платье, с укладкой, он придерживает её за локоть. Ещё один: набережная, ветер треплет её волосы, она кутается в плащ, а он снимает свой шарф и накидывает ей на плечи. Она поднимает голову и смотрит на него — снизу вверх, с улыбкой. Я никогда не видел у неё такой улыбки. Ни разу.

И последний. Утро. Она выходит из особняка в Репино — волосы распущены, на плечах мужская рубашка, явно не её размера. Поднимает лицо к солнцу, улыбается. Ей хорошо. Ей действительно хорошо без меня.

Я смотрел на фотографии и не мог дышать. В груди что-то сжалось — не метафорически, а буквально, физически, как будто кто-то взялся за рёбра изнутри и медленно сдавливал. Я знал её смех. Я знал этот жест — когда она поправляет волосы за ухо. Я знал родинку на левом запястье, которую видно на снимке, и знал, что она стесняется этой родинки и никогда не носит браслеты. Я знал всё — и никогда не говорил ей, что знаю. Никогда не говорил, что замечаю. Никогда не говорил, что мне не всё равно. Я просто брал — её время, её силы, её тело, её жизнь — и не думал, что однажды чаша переполнится и она уйдёт.