Книга Тень твоей гордости, страница 28 – Ася Зарецкая

Я понял: она была со мной каждую минуту, каждый день, каждый чёртов час — а я не видел её. Ни разу. Я видел функцию. Инструмент. Ассистента. Но не женщину, которая промокла под дождём, пока искала мне кофе. Не женщину, которая подписывала контейнеры с едой, чтобы я не пропустил обед. Не женщину, которая любила меня — а я даже не спросил, как её зовут по-настоящему.

Зазвонил телефон. Мать. Я снял трубку, чувствуя, как в груди сжимается знакомый холодок. Мать никогда не звонила просто так. Только с приговором.

— Да.

— Глеб, — голос сухой, как газетная бумага, без интонаций. Она никогда не тратила время на приветствия. — Ты уволил единственного человека, который тебя терпел.

Я молчал. В висках стучало.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что ты натворил.

— Понимаю, — выдохнул я. Голос сел, словно я не пил несколько дней.

— Нет, не понимаешь. Ты думаешь, что потерял ассистента, — она сделала паузу, и я услышал, как она выдохнула в трубку. — Ты потерял женщину, которая любила тебя. И ты даже не сказал ей об этом.

— Мам…

— Я всё сказала, — короткие гудки ударили в ухо.

Я сидел на кровати с телефоном в руке, слушая, как гудки сменяются тишиной. Мать знала. Она всегда знала. Она видела Эмму такой, какой я никогда не видел. «Женщина, которая любила тебя». Я повторил эти слова про себя, и они прозвучали как приговор, зачитанный в пустом зале суда.

За окном начался дождь. Мелкий, нудный, октябрьский. Капли барабанили по стеклу, стекали вниз мутными дорожками. Я смотрел на них и чувствовал, как вместе с ними стекает что-то во мне — какая-то последняя перегородка, которая держала всё внутри. Она треснула, и наружу хлынуло то, что я прятал так долго, что сам забыл, как это называется. Боль? Нет. Пустота. Густая, липкая, как патока, заполнившая каждую клетку.

Я налил ещё виски. И ещё. Пил, пока не перестал чувствовать вкус — только тепло, разливающееся по горлу, и горечь, которая не уходила. Потом лёг на кровать, не раздеваясь, не снимая ботинок. Уставился в потолок — тот самый белый потолок с итальянской штукатуркой, которую она выбирала три дня. Она приносила образцы, раскладывала на полу, включала разное освещение: «Смотри, Глеб, при дневном свете этот оттенок теплее, а при вечернем — холоднее». Я отмахивался: «Делай, как знаешь». Она сделала. И теперь этот потолок давил на меня, как крышка гроба.

«Я преступница ради него…» — её голос всплыл из темноты, чёткий, как запись. Или это был мой голос? Я уже не разбирал, чьи слова звучат в голове. Я сжал подушку, прижал к лицу и закричал. Глухо, в ткань, чтобы никто не услышал — хотя в доме никого не было. Кричал, пока не кончился воздух, пока горло не сдавило спазмом.

Я закрыл глаза и провалился в темноту. Ни кофе. Ни ключей. Ни завтрашнего дня. Только пустота — и тихий звон серебряного якоря, ударившегося о столешницу. Он звучал снова и снова, как напоминание о том, что я потерял. И о том, что даже не попытался удержать.

Глеб

Совет директоров собрался в четверг. Я ненавидел четверги — в этот день недели воздух в конференц-зале был спёртым, как в бункере, и пах перегретым кофе и старой обивкой кресел, впитавшей одеколон десятков переговорщиков. Мы сидели за длинным столом красного дерева: я во главе, по бокам — шесть человек в дорогих костюмах и с одинаково напряжёнными лицами. За моей спиной — окно в серое питерское небо, низкое и тяжёлое, как крышка люка. Я смотрел на него краем глаза и думал, что вот уже три дня не могу найти папку по налоговой за второй квартал. Лена перерыла весь сервер, вызвала айтишников — папка исчезла. Как и ещё десяток файлов, которые Эмма всегда держала в голове. Она не оставила мне инструкций. Она оставила мне пустоту.