Онлайн книга «Искать убийцу»
|
Плач за спиной постепенно затих. Услышав глубокий вздох облегчения, Ахмеров обернулся. — Ну, вот, – вымученно улыбнувшись, она виновато посмотрела на следователя. – Кажется, я выплакала все до конца. Теперь можете спрашивать о чем хотите. Мне все равно… Следователь лишь молча кивнул ей в ответ и, пройдя к столу, сел. — Хорошо, – сказал он, настраиваясь на деловой лад. – Если вы в состоянии, расскажите все о тех двух заявлениях, которые… — Которые передал вам Шамаев? – договорила Васильева, и на ее лице опять промелькнула грустная улыбка. – Напрасно он так беспокоится. Я совсем не пекусь о потерянном месте. С этим, как говорится, все кончено. А заявления… Что же сказать вам? – Она устало провела рукой по лицу и подняла на следователя еще не высохшие от слез глаза. – Сначала написал Михаил Терентьевич. Речь шла о какой-то кофте. Будто продали ее по высокой цене. Я пригласила тогда Уварову. Она объяснила все недоразумением, заблуждением своим. Договорились: деньги она вернет Феофанову немедленно. Тем все и кончилось. А потом еще одно письмо… Там говорилось о вещах более серьезных. Кто писал, я уже не помню, но Уварову и Кожемякиных обвиняли в спекуляции. Меня это очень возмутило. Передала письмо участковому Хаминову: пусть, мол, наказывает по закону. А потом подумала: не поспешила ли? Ведь писали нам разные жалобы и раньше, и не всегда в них жила одна правда. Короче, забрала я письмо и вызвала Уварову. Старуха вначале руками отмахивалась, отпиралась, а потом в слезы. Стала богов и ангелов своих упоминать, прощения просить. Глаза бы мои на нее не глядели, на ее алчность ненасытную, подлость безграничную. Но не знаю, что со мной случилось… Взмолилась она: ради отца своего с матерью, ради памяти их вечной, ради Пети моего, говорит, не сообщай в милицию. Никогда, говорит, больше не отступлюсь от своего слова… Васильева закрыла глаза. По всему было видно, что воспоминания неприятны ей, терзают душу. Но она продолжала: — И я простила ее во второй раз. Пожалела. А тут внезапная болезнь Хаминова… Но дело, наверное, было не только в этом. Просто я в то время не могла поступить иначе. Ведь было затронуто его имя… Позднее, когда до меня стали доходить новые слухи о проделках Уваровой, я, кажется, исправила свою ошибку, сообщила в милицию, хотя в общем-то не знаю, исправила ли? – Она посмотрела следователю в глаза, как бы ища в них ответ, и, не отводя взгляда, заверила: – А серьги я не брала. Клянусь вам, не брала. — Хорошо… – неопределенно произнес Ахмеров. – Нам с вами еще придется встретиться. Возможно, очень скоро. А сейчас вы свободны. Можете идти, Полина Ивановна. Что ему оставалось делать? Возвращаться к старому? Задавать каверзные вопросы, чтобы вновь вывести из равновесия эту только что пришедшую в себя женщину? Или дискутировать на вольную тему? Нет, необходимость в продолжении беседы отпадала. Васильева, видимо, тоже поняла это, так как не удивилась его словам, ни о чем не стала спрашивать, а смиренно вышла из кабинета, сказав лишь: «До свиданья». В голосе ее теплилась надежда… Итак, не ложная гуманность, не жажда обогащения, а любовь… Любовь, которая не всегда считается с законом, а порой и вовсе толкает человека на безрассудство. Любовь и закон… Где он это слышал? Ах, да, вспомнил! Он учился тогда на втором курсе университета. Какой-то именитый профессор читал студентам лекцию. Профессор говорил о проблемах преступности, о правах, о личности. Тут поднялась с места маленькая голубоглазая Катя, вся в веснушках, и голосом агрессивно настроенного оппонента заявила: |