Книга Искать убийцу, страница 103 – Фаниль Галеев

Следователю показалось, что она чего-то недоговаривает.

— Вы не чувствовали никакой враждебности, неприязни с ее стороны? – спросил он.

Васильева отрицательно покачала головой.

— Ну, а серьги… Как вы думаете, почему она выбрала именно серьги?

Следователь нарочно сказал «выбрала», предоставив Васильевой возможность расценить это слово по-своему, а отсюда и ответить на поставленный вопрос. Это был один из приемов, к которым прибегают, когда требуется не просто получить от собеседника прямолинейный ответ, а заставить его поразмыслить, ощутить и свою причастность к поиску истины.

— Не знаю, – сдержанно ответила Васильева, и глаза ее посуровели, на лбу обозначились две неглубокие складки. Она потерла кончиками пальцев виски, на которых золотились локоны, и произнесла: – А впрочем… Я подумала вот о чем. В детстве мне очень нравились сережки. Не было дня, чтобы я не упрашивала мать купить их. Она отмахивалась, сердилась и, видимо, желая раз и навсегда отбить у меня охоту к ним, описала в самых страшных словах боли и муки, которые якобы выпадают на долю тех, кто прокалывает мочки уха. Я же поняла ее слова, как последние колебания перед уступкой, и на следующий день пошла к соседке Серафиме и со слезами на глазах уговорила ее продырявить мне уши. Мать была неумолима. Боялась, что серьги придутся не по нраву господу богу. А потом, когда я уже могла купить их сама, тоже не получилось: то стеснялась, то не знала, как выбрать покрасивее. Так и проходила всю жизнь с продырявленными ушами. – Она потрогала себе мочку уха и тихо рассмеялась. – Обо всем этом я как-то рассказала Уваровой. Вот она, может быть, и решила меня «осчастливить»…

— Понятно, – обронил следователь. – А теперь я, пожалуй, возьму протокол.

Он придвинул к себе чистый бланк и начал заполнять его первую страницу, где указываются анкетные данные допрашиваемого. Ахмеров не любил эту часть процедуры. Стереотипные вопросы. Столь же стереотипные ответы. Ему всегда было жаль времени, потраченного на заполнение этих граф, в особенности когда допрос не требовал отлагательства или имелась реальная причина для полезного откровенного разговора. А теперь, когда Васильева уже многое рассказала ему из своей жизни, эта формальность выглядела просто нелепостью.

Заполнив страницу, Ахмеров перевернул лист:

— На предыдущих допросах, которые вел следователь Бердников, вы упоминали о посещении Уваровой вашей квартиры незадолго перед судебным процессом. Расскажите об этом подробнее.

Васильева как-то сгорбилась и устало закрыла глаза.

— Хорошо, – наконец, выговорила она со вздохом. – Как мне помнится, произошло это примерно за неделю до суда. Я была дома одна и зашла в чулан набрать муки. Тут появилась Уварова. Она окликнула меня из сеней, – наверное, увидела, что отперта дверь чулана. «Я здесь, тетя Женя, проходите!» – отозвалась я. Она заглянула в чулан, подождала у двери, пока я наберу муку, а потом вместе со мною вошла в избу. Я приглашала Уварову в зал, но она отказалась, устроилась на стуле прямо в прихожей.

— Там, где находился ваш сундук? – уточнил следователь.

— Да. Я отнесла муку на кухню и тотчас вернулась к Уваровой. Она продолжала сидеть на своем месте, я присела напротив, на краешек сундука. Уварова стала укорять меня за то, что я сообщила о их проделках в милицию, грозилась навести на меня черные хвори. «Ладно, Полина, – говорила она, то злобствуя, то заливаясь слезами, – ты поддалась соблазну дьявола, взяла на душу грех. Так искупи его теперь. Помоги нам. Ты все-таки властью большой обладаешь. Вспомни, мы тебя еще девчонкой знали, с отцом твоим и матерью из одного блюда ели. Помоги нам, а мы уж не поскупимся…» Словом, был у меня с нею неприятный разговор. Не знаю, сколько бы он продолжался, если бы я не указала ей на дверь… Уварова ушла, осыпая меня проклятьями. Больше я ее и не видела.