Книга Месть Танатоса, страница 174 – Виктория Дьякова

— Пожалуй, здесь будет хороню, — спокойно ответила она, усаживаясь за стол. — Господин обергруппенфюрер, — официально обратилась она к Мюллеру, — я полагаю, не стоит терять время. Позвольте мне приступить. Сейчас около двух часов ночи — это лучший период для проведения сеанса, сопротивляемость психики практически равна нулю. .

— Что ж, если так, — мы уходим, — Мюллер надел фуражку и посмотрел на часы, — Через час я пришлю за пленкой своего адъютанта. Желаю успеха.

Он еще раз окинул взглядом камеру, одернул мундир и подошел к выходу — двери предупредительно распахнулись. Перед тем как выйти, он обернулся. Маренн встала и, подняв руку в приветствии, отдала обергруппенфюреру честь. Мюллер кивнул и вышел. За ним последовали его помощники. Дверь захлопнулась. Наступила тишина, нарушаемая лишь звуком удаляющихся шагов. Но вот и они стихли.

Маренн подошла к генералу. Осторожно провела рукой по седым волосам — спутанным, запачканным кровью. Он сдавленно застонал. Что ж, для Мюллера и Кальтенбруннера это схватка не на жизнь, а на смерть.

Останься жив их конкурент, он отомстит им — они это знают. А если еще и Шелленберг выйдет сухим из воды… Однако очень мало времени. Надо работать.

Маренн все уже решила для себя. Она все прекрасно понимает и не собирается стать соучастницей убийства. Но за непослушание — Маренн ясно представляла себе перспективу, — быть может, завтра вместо Корндорфа расстреляют ее. А Джилл… А как же Джилл? Что Шелленберг и его союзник в аппарате Бормана Рональд фон Корндорф — что думать о них? А как же Джилл, ведь теперь она — самое главное в ее жизни. Все остальное — неважно. А если они расстреляют и ее, или заточат снова в лагерь, где она быстро умрет?

Конечно, так и будет. Кто вспомнит тогда о профессиональном долге и честности ее матери?

Внезапно нахлынувшие сомнения одолевали Маренн. Предательский страх перед близким будущим охватил ее, заставляя содрогнуться. Не проще ли исполнить приказ Мюллера… Все ясно: гестапо ничего не делает зря. И вот она — плата за относительно свободную жизнь, которой она пользовалась все эти годы. Вот то, о чем еще в тридцать восьмом году говорил ей Шелленберг. «Однажды шеф гестапо Мюллер попросит Вас оплатить авансы…» Шесть лег Мюллер не упоминал о долгах, а теперь вспомнил — время пришло. «Сделай, Ким, как я требую. И дело с концом. Ведь не тебе отвечать».

Усилием воли Маренн взяла себя в руки, стараясь успокоиться и рассуждать здраво. Ладно, будь что будет — минуты безвозвратно тают. Этих считанных мгновений может как раз и не хватить. «Для чего?» — тут же остановила себя. Разве она не решилась? А Джилл?

Маренн взяла наполненный шприц и вспрыснула генералу перветин. Под воздействием наркотика психика размягчилась, а потом сплющилась и растеклась, как расплав ленный воск… На какое-то время генерал потерял рассудок. Он перенесся в фантасмагорические миры, где его воля и сознание не играли никакой роли — они были полностью деморализованы.

Его окружала черная бездна. Все чувства, желания, ощущения умерли, и в этой темноте мерцали только, то приближаясь, то удаляясь, две манящие зеленоватые звезды, напоминающие глаза женщины. Ее холодный, бесстрастный голос внушал, больно ударяя по барабанным перепонкам, и неумолимо, неизбежно заставлял повторять за собой: «Я, генерал-полковник германской армии Зигфрид Вильгельм дер Штрайбаре-Бабенбергер, граф фон Корндорф, настоящим свидетельствую, что мой сын Рональд, штандартенфюрер СС фон Корндорф… принимал участие, подстрекал… выступал… считал… ненавидел… планировал… на жизнь Адольфа Гитлера… и партии… был активным противником существующего режима… и нашего любимого фюрера… скрывал документы… встречался…»