Книга Месть Танатоса, страница 102 – Виктория Дьякова

Несмотря на усталость и напряжение предыдущих ночей, Маренн почти не спалось. Все кружился перед ее глазами восхитительный, залитый светом зал: то ли Кайзерхофа, то ли Версаля, то ли Шенбрунна все смешалось в полудреме. Снова видела она темную аллею университетского парка и бегущего по ней юношу с окровавленной рапирой в руках.

«Я испортил Ваше манто, мадам». — «Это ерунда. Оно у меня не последнее…» Как все переменилось!

Да, похолодало настолько, что впору было надевать манто. Озеро сковал первый ледок, утки плавали в проруби. Отто Скорцени приехал к завтраку. Штефан поздоровался с ним просто, как со старинным другом, — он совсем не удивился тому, что оберштурмбаннфюрер из Берлина снова появился в их жизни.

За завтраком Скорцени сообщил, что накануне после ужина вынужден был вернуться в Управление и провел там всю ночь — накопились служебные дела. Он выглядел утомленным и предложил Маренн после завтрака прогуляться по свежему воздуху.

Закутавшись в черное норковое манго, Маренн шла рядом с ним по аллее вокруг озера и говорила. О чем? О себе. Почему-то ей захотелось рассказать ему о себе, как все сложилось в ее жизни. Ведь теперь решение принято, и все равно когда-нибудь ей придется рассказать ему… Лучше — сразу.

Каковы ее первые воспоминания о детстве? Какая земля всплывает в ее памяти при мысли о первых годах жизни? Франция? Что ж, можно сказать, что Франция. Но не та, и не такая, как Вы думаете, господин оберштурмбаннфюрер. Вовсе не блистательный Версаль.

И не Вена. Вену она впервые увидела намного позже, когда уже осиротела.

Вы удивитесь — ей вспоминается… пустыня. Да, да, колониальная Франция, затерянный среди барханов африканский форпост, на котором офицером начинал службу ее отец. Дороги многих знаменитых военачальников Франции начинались на таких вот удаленных от метрополии форпостах.

Но отец Маренн знаменитым военачальником не стал. Он рано умер. Он просто служил там. После рождения дочери и смерти совсем еще юной жены он вернулся к месту службы, а едва девочка подросла и сделала первые шаги, вызвал ее с воспитательницей-австриячкой из Франции к себе. Как охала пожилая, строгая бонна: «Тащить в такую даль ребенка, в такую жару — безумие!»

Как смешно она шлепала по песку, стыдливо прижимая к ногам приподнятые юбки и пряча от солнца лицо под зонтиком! Но какое раздолье было юной принцессе! Прежде чем она научилась ездить на пони, ее, по требовательному капризу, водрузили на спину двугорбого верблюда, и тот, осторожно ступая, — знал, наверное, какую хрупкую ношу несет, — обошел круг. Девочку поддерживал денщик отца, старый солдат.

Так и прошли ее первые годы детства среди семей служивших на форпосте офицеров, знатных и незнатных, одним из которых, героем пустыни, прославленным в боях с кочевниками, был близкий друг ее отца — маршал Фош. Тогда, конечно же, еще совсем молодой и совсем-совсем еще не Маршал. Во Франции его ждала прекрасная Мадлена, с которой он был обручен и должен был жениться по возвращении в метрополию.

Родного отца Маренн убили в одной из стычек в пустыне. Он умирал в палатке, на руках своего друга Фоша, и просил того никогда, никогда не отдавать его дочь австрийским родственникам. «Почему?» — недоумевал будущий Маршал. «Они объявят ее безумной…» Фош с трудом тогда понимал его, но обещал не оставлять малышку и воспитать ее во Франции.