Книга Тайна Лукичёвского Беловодья, страница 45 – Евгений Калачев

Рядом с основным срубом, который являлся и кельей для жилья монахов, и молельным местом, располагался дровяник, примыкающий к сараю, в котором хранились разные необходимые в хозяйстве приспособления: лопаты, грабли, большая зубчатая пила, старые ведра, чуть поодаль от сарая был сбитый из самодельных досок туалет, а метрах в двадцати от сруба, в самом нижнем месте полянки, стоял еще один небольшой сруб – это была баня, которая топилась по-черному, и постирочная заодно.

А все пространство между основным срубом и баней занимал когда-то огород, который за много лет зарос высокой травой, но почва которого была мягка и плодородна до сих пор. Евдокия это помнила еще с лета, когда они с отцом и старшими братьями приходили в скит, чтобы посмотреть, не течет ли крыша у срубов, не поселился ли зверь, используя срубы под логово, ну и заодно подчистить полянку от валежника, пустив его на дрова.

Евдокия вспомнила, как она отбирала ручку пилы у среднего брата, чтобы напилить чурок, потому что братья это делали легко и весело, вытягивая по очереди длинную пилу на себя, из-под острых зубьев которой вылетали веселые желтые опилки. И ей хотелось участвовать в этом веселье! А жизнь-то вон как поворачивалась: то, что было летней забавой, зимой обернулось жизненной необходимостью. И Евдокия мысленно поблагодарила Бога.

«Слава тебе, Господи, – благодарю тебя, Господи!.. Только ты, Господи, знаешь, что с нами будет!» – уже совсем по-взрослому подумала она и внимательно окинула взглядом освещенную луной полянку.

Следов крупного зверя видно не было, а то, что были видны следы мелких зверушек и птиц, так это только радовало: сестренки обожали и белочек с пушистыми хвостами, и белых зимой зайчиков, и даже рыжих лисиц, которые охотились на этих зайчиков. А что уж говорить про веселых синичек и красногрудых снегирей или про желто-красноголовых юрких щеглов, которые налетают за семенами на высокую траву, или свиристелей и дроздов, которые обожают красные гроздья дикой рябины или мягкие от мороза, если их, конечно, растаять, плоды яблони-дички.

Увидев в лунном свете скит, восьмилетняя Пелагея обессиленно выпустила из рук котомку и замерла, потому что сил двигаться у нее уже не было.

Трехлетняя Маруся оглянулась на старшую сестренку: «Дошли до места или нет?» и, поняв по вдруг расслабленной от усталости фигуре Пелагеи, широко зевнула, но из последних сил, покачиваясь, пошла, прижимая икону Спаса к черному на фоне белого снега срубу. Снега здесь, за вторым перевалом, на широкой седловине, было намного больше – он был почти вровень с её валенками, но он был еще совсем свежим, а потому рыхлым, не затрудняющим движения.

Евдокия, держа наперевес карабин, двинулась вслед за Марусей, но та, не зная, с какой стороны вход, остановилась.

Евдокия прислушалась – стояла зимняя звенящая тишина, оглянулась. Пелагея, словно заснув стоя, неподвижно стояла на том же месте. Евдокия сказала негромко Марусе:

— Стой здесь. – Вернулась за Пелагеей, закинула карабин на плечо, подняла со снега котомку, второй рукой обняла сестренку: – Сейчас печку растопим и будем спать. – И повела её к срубу.

Низенькая входная дверь была подоткнута той же палкой с рогулькой на конце, которую вырубил летом отец из верхушки упавшей березы, значит, здесь после них никого не было. Евдокия убрала палку, перекрестилась, открыла дверь, первой вошла в монашескую келью, перекрестилась на иконостас – расположение она помнила еще с лета, поставила к бревенчатой стене карабин, стянула со спины большой мешок, положила его на настил. У нее появилось почти непреодолимое желание лечь на этот настил и крепко-крепко уснуть, но, пересилив это искусительное желание, которое привело бы их всех к гибели, она вернулась ко входу, подняла со снега котомку, которую она выпустила из рук, когда открывала дверь, сказала: