Книга Марионетка, страница 30 – Николай Владимирович Андреев

— Не скажи! – возразил Малявин. – В чем сила рассказа? В том, что и Самсон, подозревающий белогорских в ограблении его курьера, и Тяж, подозревающий самого Самсона в том, что тот сдал его ментам, не в силах доказать вину друг друга, вынуждены пока оставить все как есть.

— Объясни.

— А чего тут объяснять? Это, знаешь ли, фраеру можно ноги переломать, а потом разбираться, не виноват ли он в чем. Тут такие номера не пройдут. Тут, знаешь ли, войной пахнет… Но, чтобы послать братву под пули, уговоров типа «это сделали они, потому что, кроме них, козлов, некому» недостаточно. Необходимы конкретные доказательства. Поэтому Самсону, если это, конечно, он подкинул Тяжу травку, несмотря на всю очевидность его вины, все-таки следовало убирать свидетелей. И он убрал их.

— Ты хотел сказать что-то о силе рассказа, – напомнил Романов.

— А теперь, после опубликования рассказа, – словно не слыша вопроса, продолжал Малявин, – похоже, уже никому не надо утруждать себя собирательством доказательств и зазря тратиться на убийство свидетелей. Товарищ Петренко всё за всех доказал. Рассказал, кто кого ограбил, кто кого в отместку сдал ментам, так что теперь пострадавшим осталось только вынести приговор и привести его в исполнение.

Романов пожал плечами:

— А тебе не приходила мысль, что, быть может, Петренко просто выдумал все это? Выдал, так сказать, наиболее популярные версии за то, как было на самом деле.

— А на самом деле, – засмеялся Малявин, – Самсона ограбила местная шпана, а у Тяжа просто нечаянно за подкладкой завалялась коробочка анаши. Кстати, насколько я знаю, этот амбал не курит и почти не пьет. Но это так, к слову. А вообще-то, – продолжал смеяться Малявин, – Самсон и Тяж – братья навек.

Романов махнул на него рукой. Схватил свою рюмку и со словами: «Теперь-то хуже уже точно не будет» залпом осушил ее.

Пока он, обдумывая слова Малявина, закусывал, сам Малявин, в ожидании официанта, зевал и рассматривал Романова.

— Тут, Вася, всё дело в деталях. Причем в таких, о которых несведущие люди, вроде нас с тобой, даже не догадываются.

— Например?

— О! – воскликнул Малявин. – Я тоже кое-кому задал этот же вопрос: например? И мне ответили, что последним танцем, перед тем как Кислицына и Марфина закончили свое выступление в тот вечер, когда арестовали Тяжа, был… Как ты думаешь, какой танец был последним? Ну? Вспоминай, ты же говорил, читал рассказ!

— Канкан? – предположил Романов.

— Точно! А как Тяж вынес из джипа сумку с тремястами тысячами долларов? Нес ее в руке или держал на плече?

Романов покачал головой.

— Не помню.

— В руке. А знаешь почему? Потому что ремень, за который можно было бы повесить сумку на плечо, был порван! Теперь ты понял?

Романов опустил голову. Чем больше он слушал Малявина и чем больше пытался убедить себя в том, что ничего страшного не произошло, что просто одна симпатичная женщина решила взять за основу своего рассказа трудовые будни российской преступности, тем больше у него возникало впечатление надвигающейся беды. Так, как это с ним уже однажды случилось в декабре 1979 года, в новогоднюю ночь, когда на город обрушились сорокаградусные морозы. Выйдя после полуночи из дома, он с изумлением, а потом и со страхом увидел, что город совершенно пуст, а уличные фонари горят вполнакала, освещая лишь малое пространство перед собой. Было нечто зловещее в том свете. Как будто на вымерший город издали надвигалась какая-то угроза и желтый свет горящих из последних сил фонарей казался последним предвестником ее. Он еще тогда подумал, что, если бы в ту минуту огни погасли, было бы не так жутко.