Онлайн книга «Марионетка»
|
Больше о Георгии Коридзе-Гоги, как звали его друзья, он не вспоминал. * * * В конце рабочего дня позвонила Люда, поинтересовалась, как дела. — Хорошо, – ответил Романов. – А у тебя? Какие планы на вечер? Словно боясь получить отрицательный ответ до того, как выкажет просьбу, Люда торопливо спросила: не желает ли он сходить в Нахаловку, где сегодня Никита Иванович будет делать репортаж, и если желает, не мог бы прийти туда пораньше, до наступления темноты. Несмотря на то что Романов именно этот вечер намеревался провести на диване с книгой, возражать не стал, ибо, во-первых, знал, бесполезно, во-вторых, по интонации, по тому, как она просила, догадался о том, что для нее это очень важно. И даже догадался почему. «Наверняка, ей захотелось похвастаться мной перед подружками, которые тоже придут туда». Романов оказался прав – подружки действительно пришли. Они стояли чуть поодаль от съемочной группы в толпе немногочисленных зрителей и, окружив замерзшую Люду, о чем-то весело щебетали. Увидев его, Люда помахала варежкой: — Иди к нам! Напевая про себя: «Смотрины, стало быть, у них…», Романов перекинулся парой слов с Никитой Малявиным, не выказавшим особой радости от встречи, поздоровался за руку с редактором программы, крупным парнем лет тридцати, и подошел к Люде. Та обхватила его двумя руками за шею и поцеловала в губы. Судя по удивленным лицам окружающих, никто, кроме Малявина и ее близких подружек, о том, что она встречается с Романовым, оказалось, не знал. Режиссер передачи Анна Дмитриевна смущенно кашлянула в кулачок. Отвела глаза в сторону и спросила Малявина, когда он планирует снимать. — Как стемнеет, – ответил тот. После чего, недовольно поморщившись, еще раз внимательно осмотрел место, выбранное для съемки. Романов тоже осмотрел его. И тоже недовольно поморщился. Нахаловка – некогда торговый центр города – переживала далеко не лучшие времена. Здания, построенные в сталинские времена и еще не так давно казавшиеся на фоне хрущевских коробок верхом архитектурного изящества, порядком обветшали. Фонарные столбы выглядели кривыми, а сами фонари, судя по отсутствию ламп, казалось, давным-давно забыли о том, что когда-то освещали город. Всё, на что ни падал взгляд, говорило о старости, бедности, длительном упадке. И даже пожелтевшие таблички с сохранившими дух эпохи названиями улиц – Мануфактурная, Торговый Ряд – большей частью облетели с фасадов неизвестно в какую осень. Переулок, который собирался снимать Малявин, прежде назывался Кооперативным. Потом его переименовали в Селькоров, потом в Сельскохозяйственный. Как он назывался после перестройки, Романов точно не знал. Возможно, так же, как и раньше, – Сельскохозяйственный. А может быть, снова – Кооперативный. Узкий – расстояние между домами едва достигало двадцати метров, короткий – в пять кварталов, он находился в начальной стадии реконструкции и напоминал коридор в коммуналке, где уже расставили подмости, ободрали обои, подготовили стены к окраске, а затем по какой-то причине бросили. Крыши большинства зданий были разобраны, в окнах верхних этажей проглядывало небо, двери подъездов раскачивались под порывами мартовского ветра и нещадно скрипели. Люда поежилась от холода. Кивнув в сторону стоящего рядом еще не разобранного дома, спросила Романова, не хочет ли он пойти погреться. |