Книга Дефект всемогущества, страница 85 – Фёдор Шилов

Мама, сколь бы ни была женщиной интеллигентной и во всех отношениях порядочной, от бокала вина не отказывается и меня всегда угощает без терзаний и опасений, что алкоголичка сама и вырастила сына-алкоголика.

Она становится румяной, едва выпив несколько глотков, в глазах появляется блеск, и кажется, что мы не мать и сын, а заговорщики при королевском дворе, и вот-вот наступит апогей сплетённых нами интриг, и запылают костры революции, полетят с плахи головы и свершится дворцовый переворот.

Над столом неярко горит бра в форме нарцисса, мерно гудит вытяжка над плитой – мама включает её, когда хочет курить, но при мне не решается. Обычно я беру сигарету первым, несмотря на то что нигде, кроме маминой кухни, не курю. Не люблю вкус табака, но терплю, иначе мама будет изводить себя долго и томительно. Как всякой интеллигентной женщине, ей нужен перед глазами добротный дурной пример.

В такие вечера мама всё реже вспоминает чудовищные по содержанию книги, изредка мне даже удаётся обсудить с ней новые сериалы, снискавшие славу у интернет-пользователей. Сегодня, например, вспомнился «Эротоман Зяблик» – глупая и безвкусная киногалиматья, но я упорно учу родственницу плохому, потому что, по моему мнению, интеллигентным женщинам сложно выживать в двадцать первом веке.

Мама надевает очки – надо же, раньше я никогда не видел её в «усилителях для глаз», – и почему-то виновато смотрит на меня, словно в очках уже не может быть мне матерью. Отрывисто и неловко она дёргает рукой, чтобы их снять, а я улыбаюсь и говорю, что ей очень к лицу стильная оправа.

— Кстати, очень модная в нынешнем сезоне! – просвещает меня мама.

Конечно, я расстроен, что женщина, произведшая меня на свет, всё ещё молодая и цветущая, нуждается теперь в дополнительных средствах, чтобы лучше видеть. Но не поддаюсь эмоциям.

Мы играем в эти игры, потому что именно так, по-нашему, выглядит родственная любовь двух человек, у которых больше никого нет в жизни. Мы частенько обманываем друг друга, потому что боимся причинить боль, какую не скорректируют ни одни очки.

Маленькая женщина с неяркой, едва заметной проседью (на сей раз дань трендам неумолимого возраста, а не моде текущего времени), кутающаяся в большую шаль, доставшуюся от прабабушки, только для того и была всегда интеллигентной женщиной, чтобы воспитать интеллигентного сына. Подсовывая мне куски помясистее и повкуснее, она надеялась, что я никогда не столкнусь с необходимостью питаться объедками. Объедками чувств, переживаний, слов, эмоций, поступков, и что со мной рядом будут те, кто так же поделится вкусным куском. Она смешная, моя мама. Разве же кто-нибудь, кроме неё, ещё способен на такие жертвы?

Иногда только для того, чтобы она не задохнулась от своей внутренней наполненности, я тащу ей всякую дрянь, эдакий фастфуд отношений, выпеченный в низкопробных книжках и третьесортных фильмах, дразню рассказами о развязных подружках. И конечно, всегда поддерживаю её игру в маленький пряничный домик, где меня ждут сплошные плюшевые мишки и кормят, как в детстве, мясистым и вкусным. И я рад, что мама не знает (хотя, безусловно, догадывается), что объедков мне, как ни крути, попробовать довелось…

Если бы мне хоть каплю самопожертвования, интересно, кем бы я тогда стал? Маминой самоотверженности – крошку, грамм, да пусть полграмма – и, наверное, из меня вышел бы супергерой.