Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 36 – Анатолий Салуцкий

Кондрат, как всегда, оставался над схваткой, партийные интриги его не касались, и он всей душой был расположен к фронтовику Яковлеву, который Сталина добром помянул. Но вдруг прозвучал звонок сомнений. И, как часто бывает в таких случаях, – со стороны.

В ту проблему Кондрат окунулся случайно. Ему поручили подыскать кандидатуру на секретаря Ленинградского горкома по идеологии, и было ясно, что вопрос не простой. Над Питером продолжали витать отзвуки «Ленинградского дела», да и вообще атмосфера там сложная, с диссидентскими эксцессами. Глубина кадрового состава у Кедрова была солидная, на списочные должности резерв по два, а то и три кандидата, колоду кадров можно было и тасовать. Но идеолога в Питер, к тому же срочно?.. Пришлось искать с чистого листа, и Кедров остановил свой выбор на замзаве отдела культуры Георгии Куницыне, который одно время был даже и. о. зава. Он курировал кинематографию, и в ту пору кино было на взлёте. «Советский Ренессанс!» – писали газеты. «Летят журавли», «Баллада о солдате», «Девять дней одного года», «Судьба человека» будоражили людей. Прокатная судьба этих фильмов была тяжкой, и все знали, что Чухрай, Хуциев, Тарковский, Климов, Панфилов молятся на Куницына, который спасает их картины от умирания на полке. Особенно гулко отозвался в кабинетах ЦК случай с «Андреем Рублёвым» – вопреки сопротивлению лиц вышестоящих, Куницын добился финансирования съёмок. По мнению Кедрова, репутация Куницына очень подходила для ленинградского идеолога. А главное – фронтовик! Четыре ранения, разрывная пуля на Дуклинском перевале! Говорит, повезло, чудом жив остался. Что ж, был везучим, стал везущим, пашет в ЦК в полную силу, с жаром живёт. Пусть теперь в Питере повкалывает. К тому же мужик задорный и «на выданье», в резерве на карьерный рост.

Короче говоря, Кондрат предложил Куницыну пойти на Ленинград.

Георгий, человек трибунного склада, зажёгся, вспыхнул упованиями на интересную работу, однако через несколько дней дал отбой. Кедров хорошо помнил тот приватный отказной разговор, потому что уговаривать в таких случаях не положено, а уж как хотелось ему высказать свои недоумения, вразумить.

Дело, как ни странно, упёрлось в Яковлева. Они с Куницыным были друзьями закадычными, вместе в 50-е годы учились в аспирантуре Академии общественных наук, вместе писали брежневские речи на бывшей ближней даче Сталина – через овраг от Волынской больницы, – на сталинском биллиарде там резались. Карьерный рост у них шёл вровень, да и вообще, отделы пропаганды и культуры, они смежные, замзавы каждый день на созвоне. Понятное дело, Куницын прежде всего с Яковлевым и посоветовался.

Суть дружеских советов Георгий, человек открытый, в аппаратной казуистике неопытный, излагал путано, но Кондрат, искушённый в кадровых перипетиях, сразу уловил неискренность Яковлева. Да ведь не поспоришь, нельзя.

Расстались они с чувством обоюдной симпатии. А примерно через год излишне вольнодумного Куницына объявили партийным диссидентом и с треском выперли из ЦК. Кедров готовил на него документы как на редактора отдела культуры «Правды», Зимянин дал согласие. Впрочем, и в газете Куницына недолго держали. У партийного диссидента судьба незавидная, вскоре его списали с номенклатурного баланса, вдобавок перекрыв научную карьеру, – дважды пришлось докторскую защищать. А у него четверо детей… Старый дружок Яковлев, по цековским кабинетным разговорам, с Куницыным больше ни разу не общался, даже по телефону. Сказал секретарям, чтобы не соединяли. В аппарате глухо поговаривали о предательстве фронтового братства, и репутация Яковлева после того случая с Куницыным стала смердить.