Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 35 – Анатолий Салуцкий

С каждым месяцем разброд политических настроений нарастал, что не могло не тревожить Кондрата. Демократия Горбачёва становилась разнузданной, загадочный феномен гласности обернулся ядрёно-ядерным поношением советской истории. И в душе Кедрова начались подвижки.

У бывших фронтовиков своя шкала оценок, свой спрос за подлость. Нарушил закон, украл, взятничал – что ж, получай срок по людскому суду, боевые заслуги не спасут; у каждого после войны своя жизнь. Но если кто отличился подлостью, над таким в душе прошедших через смертный бой вершится суд Божий, – за предательство бескорыстного фронтового братства.

Такой суд Кондрат вершил над Яковлевым, с которым многое было непросто.

Начальник Агитпропа командовал газетами и журналами по должности. Но раньше жёсткая узда была незримой, безымянной. Однако Яковлев со второй половины 60-х таиться перестал, управлял прессой открыто, порой громко, ссылаясь на журналистскую «разнузданность», пришедшую на смену слепому послушанию сталинских лет. Теперь за этими борзописцами с их словесной джигитовкой глаз да глаз нужен, того и гляди, скатятся к «самовыражению». О еженедельных выволочках главным редакторам на совещаниях в Агитпропе ходили легенды, каждый раз кого-нибудь песочили. Передавали шутку Яковлева по этому поводу – «Недодой корову портит», и его назидательные слова, обращённые к главредам: «Точка вашего сидения зависит от вашей точки зрения».

Но яковлевский Агитпроп дежурными взнузданиями не ограничился, у него обозначилась своя политика в самом чувствительном вопросе тех лет.

Два десятилетия минуло после войны, маршалы Победы, не страдавшие забытьем, подошли к возрастному рубежу, который обязывал их оставить для истории воспоминания о великом народном подвиге. Потоп маршальских мемуаров затопил книжные прилавки, вызвав небывалый ажиотаж, вокруг них бушевали страсти и споры, их читали под лупой, выискивая микроскопические неточности. Но главный интерес – в другом. Летописцы войны считали, что потомки не должны блуждать в потёмках, выискивая историческую правду, и наперебой, хотя и с разной степенью откровенности, впервые после хрущёвского забвения начали возвеличивать Сталина.

А для Кондрата Кедрова эта тема была особо чувствительной.

Фронтовиков, работавших в аппарате ЦК, он причислял к сталинской элите. Хрущёвские разоблачения культа личности никак не соотносились с его представлениями о том, что именно фронтовики, которым Сталин, потеснив тыловых крыс, доверил управление страной, через десять лет после военной разрухи подняли её к звёздам – в буквальном смысле. Космос! Гагарин! И когда в маршальских мемуарах возродился главный боевой лозунг войны, с которым поднимались в атаку, – «За Родину! За Сталина!» – в душе Кондрата зайчик прыгнул. А вскоре и вовсе случилось нечто. По кабинетам Старой площади зашелестело: глава Агитпропа Яковлев на одном из внутренних совещаний с пафосом заявил:

— Надо вернуть народу имя Сталина!

Кедров посчитал поступок Яковлева достойным звания фронтовика и был огорчён, когда Сашу – в ту пору они общались по имени и на «ты» – отправили в Канаду. Та посольская ссылка вызвала девятый вал пересудов, народ несведущий был убеждён, что Яковлев пострадал за громкую статью в «Литгазете», на которую гневно пожаловался Брежневу Шолохов. Но Кондрат знал, в чём дело. Яковлев, из карьерных видов любивший играть на две лузы, начал кокетничать с шелепинской мафией, рвавшейся к власти. Однако прокололся, вот и бомбануло, – его предусмотрительно убрали с Агитпропа.