Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 241 – Анатолий Салуцкий

— Ну как вы не понимаете! Это же символы! Пушкин… Достоевский… Шолохов… Леонов… Вот они, гиганты русской литературы, высящиеся над безбрежьем нашей словесности, указующие путь нам, их потомкам.

На подъезде к Москве заиграл «Катюшу» сотовый телефон Томульца. Судя по его возбуждённым репликам, звонок был неожиданным и приятным.

— Какими судьбами? Ты в Москве?.. Неужели? Да ну-у? Вот это да! Поздравляю. Слушай, мы хорошей компашкой сейчас завалимся в «Му-му» на Старом Арбате, подваливай к нам… Напротив театра Вахтангова. Метро? Можно с Арбатской, можно со Смоленской… До встречи.

Распрощавшись, объяснил:

— Это Миша Сергейцев из Мурманска, отличный парень и критик неплохой. Знаете, почему в Москве? Завтра летит во Владивосток, представляете? У него мохнатая рука в статусной обойме, вот ему и подбросили командировку с билетами за мульон. Мечта! Он их нахваливает, книгу про них издал. Вернее, так: он писал, а уж издать-то… Сами понимаете. Там, братцы, всё схвачено. Улицкая говорит: «Лена Шубина». Лена! А эта Шубина в издательствах главная воротила.

В «Му-му» официантов нет, самообслуживание, каждый берёт по своему карману. Но решили не выпендриваться, однако и не мелочиться: что взял Томулец, тем и остальные загрузились, обязательно с фирменным стаканчиком фруктовой воды. И с подносами спустились по крутой лесенке в подвал. А там – садись за любой стол, полумрак, уютно.

Первым делом опрокинули по фруктовой, опорожнив стаканчики, и Карагач извлёк из плечевой сумки крепкое, извинившись, что оно по обстоятельствам места и времени незапотевшее. Разлив всем, кроме Алёны, которая отказалась, спрятал бутылку, чтобы на дружескую компанию не настучали уборщики посуды, коих здесь обзывают «клиринг-менеджерами», по поводу чего мастера русского слова вдоволь поплевались в адрес хозяев забегаловки.

— Ну что? За наш кустарный промысел? – провозгласил Томулец. – Хорошо сидим.

— За мыслящее сословие, – уточнил Карагач.

— За тяготы сочинительства, – выпив, крякнул Трофимыч.

Изголодавшаяся компания уткнулась в тарелки, и чувствовалось, что каждый готовится «выступить» то ли со своей душевной болью по поводу нынешнего литературного безвременья, то ли с мистическим прозрением относительно будущего русской литературы. Алёна, не впервые принимавшая участие в таких дружеских трапезах, неплохо знала их тематическое меню и всегда с удовольствием слушала заливистый писательский трёп непризнанных гениев об изъянах текущей духовной жизни. Солировать, как обычно, предстояло Буцдарину.

Однако на сей раз сценарий оказался иным. К прениям компания приступить не успела – по лестнице в подвал спустился молодой человек в коричневом твидовом пиджаке, поджарый, выше среднего роста, с короткой стрижкой и волевой фактурой лица.

— О-о! Миша! – радостно вскричал Томулец. – Ребята, прошу любить и жаловать. – С паузой между именем и фамилией, повысив голос и растягивая слог, объявил так, словно представлял шоумена на сцене или боксёра на ринге: – Ми-и-хаил Сергей-й-йцев, Мурманск!.. Миша, поднимайся к раздаче, набирай поднос, мы ждём с нетерпением… Обязательно возьми стаканчик фруктовой.

Пока ждали, снова напомнил, что Миша – восходящая звезда литкритики, которую, судя по невиданной для провинциала, да и для нас с вами, командировке на Дальний Восток, литературные вожди, о коих он пишет, начинают пестовать всерьёз, многообещающе. А потому он, возможно, знает то, что нам неведомо, и послушать его полезно.