Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 116 – Анатолий Салуцкий

— Общнёшься и с бывшими приятелями по Праге, заседаем в здании института философии, будет бомонд! – энергично кричал он в трубку.

Журба, разумеется, не предполагавший, что в этот день его ждёт сильнейшее душевное потрясение, приехал на Волхонку, 14 загодя, с расписанием электричек не угадаешь. Внизу подсказали ему подняться на шестой этаж, в актовый зал, где на сей раз будет заседать Щедровицкий, и Алексей занял место ряду в десятом, со стороны входа. Заполнялся зал хило, в итоге лишь на четверть, знакомых лиц среди щедрологов Журба не примечал и, откровенно говоря, скучал, не предвидя особых восторгов от «сеанса» Георгия Петровича. Но вдруг в дверях возник Отто Лацис. Увидев Журбу, подсел к нему.

— Давненько не виделись, какими судьбами?

Пришлось накоротке объяснить, что знаком с Георгием Петровичем, приглашён лично. Отто принялся расспрашивать о жизни, но тут в зал вошёл худощавый человек в очках, который спикировал на Лациса.

— Кого я вижу! Тысяча лет! Ну-ка, передвинься на кресло.

Поручкались, и Лацис представил:

— Глаголев Владимир, ответственный работник ЦК КПСС. – Произнёс с многозначительной расстановкой: – Кон-суль-тант! А это Алексей Журба, историк. Мы с ним в «Проблемах» работали. Какими судьбами, Володя? Честно скажу, я здесь не по делу, по приглашению. А ты? Вроде бы не твой профиль.

— Зато у нас с тобой профиль общий. Друг о друге периодически слышим, на телеэкране иногда тебя вижу, а живьём не встречались бог знает сколько. Погоди… – Обратился к Журбе. – Меня ведь тоже когда-то сватали в «Проблемы мира и социализма», но не срослось. А в 72-м прилетаю в Прагу, и встречает меня кто?

— Помню, помню, – досказал Отто. – Мне было велено встретить главного редактора журнала «Плановое хозяйство». В больших шишках ты в ту пору ходил.

— Я, кстати, предполагаю, что меня в то время уже на журнал планировали, я же в «Коммунисте» экономику вёл. Потому и в Прагу не отпустили.

— Возможно.

Журба остался в стороне от разговора старых знакомых и не вслушивался, пока его не привлекли слова Глаголева:

— Господи, как в жизни всё закольцовано! В 59-м вот в этом самом зале… В ту пору институты философии и экономики были здесь, под одной крышей, это потом нам своё здание дали. А меня в тот год в институт экономики и распределили. И вдруг по комнатам зашелестело: в актовом зале – актовый-то был общий – выступит американский экономист Василий Леонтьев. Оттепель! Пошли международные контакты! И вот он, знаменитый Леонтьев. Помню, лифты переполнены, я через три ступеньки сюда мчался, чудом местечко отыскал. Он же по-русски говорит, всё понятно…

— Ну-у, кому что. Леонтьев – он сейчас фигура, после Нобелевской премии. А в ту пору…

— Не скажи, не скажи. Мы его капитально изучали, уже студентами знали о его межотраслевых балансах.

— Володя, это же не циклы великого Кондратьева. Известный экономист, не более. Ну, обер-экономист. Американский учёный русского происхождения – отсюда и романтический флёр его имени. Он авторитетом Нобелевки давит, как говорится, на басах работает. А очень низкую ноту нормальное человеческое ухо не слышит. В переводе на обиходную жизнь это означает, что его концепция не сопряжена с экономической практикой. Коня за рога берёт. И считает, что все по свистку должны присягать его идеям.