Книга Наследие Льва, страница 7 – Ирина Серебрянская

Он увидел, как в ее глазах, в тот самый миг, промелькнуло нечто похожее — быстрая, почти машинальная оценка, перешедшая в чуть более пристальное, аналитическое внимание. Она тоже что-то почуяла. Не родство, может быть, но масштаб. Угрозу иного порядка. Не деревенского упрямца, а равного по силе духа противника. И в ее взгляде на секунду исчез шаблон «местный житель, оказывающий пассивное сопротивление». Появился интерес хищника, учуявшего достойную добычу.

— Благодарю за содействие, — ее голос снова стал гладким, профессиональным, но теперь в его ровной поверхности Лев улавливал легчайшую рябь. Она тоже включила его в свой расчет не как помеху, а как фактор повышенной сложности. — Я буду на связи.

Она развернулась и пошла к телу. Лев не смотрел ей всед. Он смотрел в лес, но уже не видел его. Перед внутренним взором стояло ее лицо — холодное, умное, неотразимо чуждое и необъяснимо родственное. Это была не стена. Это было зеркало. И отражение в нем было пугающим.

В его груди, где зверь только что рычал от ярости, теперь бушевала иная, более сложная буря. Инстинкт тянулся к своему подобию, к такой же одинокой силе. Разум кричал об опасности. А что-то третье, глубоко спрятанное, с болезненной четкостью осознавало: Арина Волкова — это самый страшный тип угрозы. Та, которую понимаешь. Та, которой почти не хочешь противостоять. И ту, которую остановить придется любой ценой.

Именно чтобы сбросить этот клубок противоречивых, жгучих эмоций — ярости, признания, тревоги и тяги — он позже и уйдет в лес, чтобы в лунном свете, в облике волка, забыть и о следователе-зеркале, и об убийце, и на время стать просто силой, бегущей в ночи.

* * *

Арина Волкова погрузилась в работу, отдав своим людям ряд тихих, точных распоряжений. Полена превратилась в полигон для чуждой местным методики: ленты-ограждения, лупы, пинцеты, сбор микрочастиц в стерильные пакеты. Для них тело Александра перестало быть телом соседа. Оно стало «объектом», «местом происшествия». Эта трансформация резала по душам местных острее любого ножа.

Марк, сжав зубы, координировал с их логистом передачу списков и журналов дежурств. Его взгляд изредка искал Льва, но того уже не было на прежнем месте у ели.

Лев ушел беззвучно, как тень. Он не пошел к машине. Он свернул в чащу, двигаясь сначала быстрым, целенаправленным шагом охотника, затем переходя на рысь, когда деревья сомкнулись за его спиной, скрыв огни фургонов и чужие голоса. Он бежал глубже, дальше от рубежей, туда, где лес был старым и не знал ни датчиков, ни планов застройки.

Он бежал, пока в груди не стало гореть, а в ушах не зазвенела тишина, не нарушаемая ничем, кроме собственного дыхания и шелеста листвы под ногами. Он остановился на небольшой поляне, залитой теперь холодным светом восходящей луны. Воздух был ледяным и чистым.

Здесь, в полном одиночестве, его контроль, эта стальная броня, которую он выковал за годы, дала трещину. Тоска, ярость, настороженность перед приезжими, горечь от потери соседа — все это клокотало внутри, требуя выхода. Слов было мало. Слишком мало.

Он сбросил куртку на мох, потом свитер. Морозный воздух обжег кожу, покрытую паутиной шрамов. Он не содрогнулся. Он сосредоточился. Это был не магический ритуал, а глубокая, болезненная физиология, похожая на вывих собственной души. Кости потрескивали, сухожилия натягивались струнами, меняя свою структуру. Кожа покрывалась густой, пепельно-серой шерстью. Боль была острой и знакомой, почти успокаивающей в своей конкретности. Это была боль действия, а не беспомощного ожидания.