Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 55 – Юлия Арниева

Средний шлюз оказался крепче, чем я смела надеяться: ворота менять, но камень цел, и даже подъемный механизм, расхоженный Диком с помощью лома и пары крепких слов, со скрежетом, но провернулся. Мельник со Стоук-милла, дородный мистер Гудвин, вышел к нам на плотину и, узнав, о чём речь, разволновался до красноты: возить зерно сушей в обход ему обходилось втрое против старой воды, и он тут же поклялся первым пустить по расчищенному каналу свою баржу и молоть для будущего завода всё, что миледи прикажет.

У нижнего шлюза собралась целая делегация: соседняя деревенька жила водой, и лодочники, прослышав, что новая графиня затевает расчистку, явились к шлюзу в полном составе, человек восемь степенных, в просаленных куртках и тёмных шерстяных шапках. Говорили дельно: где наносы, где ключи бьют и не дают льду встать, почём нынче берут за милю землечерпатели в Линне, у которых конные черпаки и плашкоуты ещё с осушения болот. Эшби записывал, прикидывал и к концу разговора вполголоса сообщил мне, что управимся, пожалуй, тысячи в три, если сговориться с линнским подрядчиком до Пасхи, пока у того нет работы. Я записала четыре: смета, не пережившая стройку, мне ещё не встречалась ни в одном из моих веков.

Разговор уже сворачивался, лодочники потянулись по домам, когда самый старый из них, дед Кобб, сухонький, с лицом из одних морщин, задержался у кареты и, разговорился о былых временах. Он помнил канал ещё мальчишкой, помнил «Добрую Бетси» и её шкипера, помнил, как при старом графе шлюзы смазывали дважды в год.

— А последние-то годы, как канал захирел, по нему уже не возили ничего, — поддакнула я, чтобы поддержать разговор.

— Днём не возили, миледи, — согласился дед и пожевал губами. — Днём что ж возить, коли шлюзы не подняты… А вот ночами, бывало, ходили. При молодом лорде ещё, упокой Господь его душу. Лодки лёгкие, плоскодонки, и без единого фонаря. От моря вверх и обратно к морю. Нам, известно, не было дела спрашивать, чьи да с чем: у кого спина дороже любопытства, тот в наших местах живет долго.

Я почувствовала, как внутри у меня всё сжалось от нехорошего предчувствия, и постаралась, чтобы голос прозвучал лениво, со скучающим светским любопытством:

— Контрабандисты, надо полагать? Говорят, на здешних берегах это давний промысел.

— Всякое говорят, — уклончиво отозвался Кобб, глядя мимо меня на лёд. — Джин голландский, кружево, чай… берег у нас удобный, а таможенных на сто миль полтора инвалида. Только те лодки, миледи, простите старика, на джин не походили. Джиновые ребята шумные, весёлые, их за милю слыхать. А эти шли, как по покойнику. И всегда в одни и те же ночи, безлунные… А опосля, как молодого лорда не стало, в одночасье и кончилось. Как отрезало. С тех пор по ночам на канале одни выдры.

— Занятные у вас тут предания, — улыбнулась я и перевела разговор на выдр.

Обратно ехали в синих сумерках, и всю дорогу, под скрип колес, у меня в голове крутилось одно и то же. Тихие лодки без фонарей, ходившие при Чарльзе и умершие вместе с Чарльзом. Пропавшие корабли с грузом, за которые страховщики поначалу отказались платить. Долгая тяжба, о которой обмолвился Финч. И ленивая фраза Форда в карете у Буши-хауса: Хавершем не так прост, многие слишком поздно это понимают. Что именно возили мимо спящих шлюзов? Знал ли об этом Артур? Я взвешивала, прикидывала, и подъезжая к поместью, решила, что графу пока ни слова. Бередить старую рану ради смутной обмолвки столетнего лодочника я не стану. Во всяком случае, не сейчас.