Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 156 – Юлия Арниева

Он сказал это так, что стало ясно: из всех бед этого дня — погоня, чужой всадник, пойманная рука, её милость в графской карете — самой страшной ему представлялась именно эта.

— Показывай дорогу, — сказала я и повернулась к Норту: — Мальчика в карету.

Двор его дядьки ютился на краю деревни, возле самого пастбища: покосившийся дом под старой соломой, хлев, куча навоза у дверей и тощая собака на цепи, которая облаяла нас без всякого усердия, лишь по обязанности. Хозяин вышел на стук копыт — плотный фермер лет сорока, в кожаном жилете поверх суконной рубахи, с лицом, на котором подозрительность боролась с подобострастием и обе побеждали попеременно. Увидев карету с гербом, он сдёрнул шляпу; увидав мальчишку, спускавшегося с подножки под рукой Норта, — побагровел.

— Ах ты… — Он шагнул вперёд, и рука его поднялась раньше всякой мысли, привычно, как поднимают кнут. — Что натворил, паршивец⁈ Простите, ваша милость, простите великодушно — что он натворил-то⁈ Я ведь говорил, я ведь чуял!..

Мальчишка привычно втянул голову в плечи. Он даже не попытался закрыться или отступить — только замер, уткнувшись взглядом в землю, и вздрагивал при каждом взмахе дядькиной руки, даже когда та указывала в сторону.

— Ничего он не натворил такого, за что отвечал бы перед вами, — сказала я, и фермер осёкся на полуслове. — Я желаю знать, кто он вам.

— Племянник, ваша милость. Сестры покойной сын. — Мужик замял шляпу в кулаке, и слова из него посыпались скороговоркой, заученной, видно, на случай любых расспросов: — Сестра моя прошлым летом померла, в самую жатву, а муж её и того раньше — от горячки, третий год пошёл. Ну я и взял сироту, по доброте душевной взял, ваша милость, кто же ещё возьмёт. А управы на него никакой: со двора бегает, при овцах засыпает, на днях вот кувшин расколотил. Один убыток от него да лишний рот. Свои-то вон — утешение для родителей, а этот… — он махнул рукой в сторону мальчишки, и тот снова вздрогнул, — этот весь в отца, бродяжья кровь.

Я слушала, смотрела на вздрагивающего при каждом движении ребёнка, на его куртку с чужого плеча, на бечёвку вместо пояса, на сбитые, давно малые ему башмаки — рядом с добротными кожаными сапогами дядьки, — и приняла решение.

— Мне в замке нужен мальчик в услужение, — сказала я. — Расторопный, глазастый и привычный к работе. Я заберу вашего племянника.

Дядька замер с открытым ртом. По его лицу, как тени по воде, прошли одно за другим изумление, недоверие и — быстрее всего прочего — расчёт.

— В замок… — выдохнул он. И вдруг просиял: — Ваша милость! Так это… зачем же этого-то? Этот ведь непутёвый, говорю же — бродяжья кровь! У меня свои двое, вот уж парни — крепкие, справные! Джон! Питер! А ну сюда, живо!

Из дома, толкаясь в дверях, выскочили двое — лет девяти и одиннадцати, оба в добротных куртках, чулках и башмаках, упитанные, румяные, со следами обеда на щеках. Их выстроили передо мной, как жеребят на ярмарке; старший поклонился с намуштрованной ловкостью, младший уставился на карету.

— Вот, взгляните, ваша милость! Старший грамоте обучен, отец Дуглас хвалит! Крепкие, послушные, к любой работе приучены…

Служба в господском доме — я это прекрасно понимала — была для такой семьи редкой удачей, счастливым билетом: сытость, содержание, верное будущее. И своих сыновей он подсовывал под эту удачу с той же простодушной жадностью, с какой отталкивал от неё чужого.