Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 155 – Юлия Арниева

Дик возвращался шагом, не торопясь. В седле перед ним, прижатый сильной рукой поперёк живота, сидел ребёнок.

Это был мальчишка лет семи — в куцых шерстяных штанах и драной суконной жилетке поверх холщовой рубахи, перехваченной бечёвкой. Он не вырывался. Сидел перед Диком, втянув голову в плечи, и смотрел исподлобья, ожидая худшего.

Остановив коня у кареты, Дик спешился и опустил мальчишку на землю, не выпуская, впрочем, ворота его рубашки.

— Вот, миледи. — В голосе Дика слышалась виноватая досада. — Больше в роще никого. Есть следы от мужских сапог, уходят к почтовому тракту. Там его, верно, ждал конь: отпечатки глубокие, но уже не свежие. А этот сидел на дубу у самой опушки. Я бы не заметил, да ветка треснула. — Он встряхнул мальчишку за плечи — без злобы, просто проверяя улов. — Только толку с него, миледи, будет немного.

Мальчишка молчал, уткнув взгляд в землю.

— А это нашлось при нём. — Дик вытащил из-за пазухи и подал мне ремённую пращу — самодельную, из двух кожаных шнуров и потемневшего от пота ложа. Самая обычная вещь, какая найдётся у каждого второго пастушонка в нашей округе. — И вот ещё.

На его широкой ладони лежала монета. Шестипенсовик. Совершенно новый, ещё не потертый в обращениях.

Я посмотрела на блестящую монету, затем на мальчишку. Ребёнок, у которого бечёвка вместо пояса и руки в ссадинах и грязи, не подбирает такие деньги на дороге.

— Говори, — сказал Дик и слегка подтолкнул его в спину. — Её милость спрашивает.

Её милость ещё ни о чём не спрашивала, но перечить Дику мальчишка не решился. Он шмыгнул носом, метнул на меня быстрый, испытывающий взгляд из-под спутанных волос — так смотрят дети, привыкшие к побоям куда больше, чем к разговорам, — и выговорил, снова уставившись в землю:

— Дядька дал шесть пенсов. Чтобы я камнем в лошадь запустил. Не в вас, — прибавил он поспешно и, кажется, вполне искренне. — Только в лошадь. Сказал, когда гнедая поравняется со старой ивой, бей в круп. Сказал, проказа такая. Мол, миледи — ведьма, ей ничего не сделается, а лошадь лишь почешется.

— Ведьма? — повторила я.

— Ну да. — Мальчишка снова шмыгнул носом. — Вы же мертвую воду в канале оживлять взялись. У нас в деревне все так говорят.

— Что за дядька? Как он выглядел?

Мальчишка наморщил лоб с видимым усердием:

— Обыкновенный. Не старый и не молодой. Не толстый. Сюртук на нём был тёмный, шляпа. Борода… нет, бороды не было. — Он ненадолго задумался и добавил единственное, в чём казался уверен твердо: — Не из наших он. Я всех знаю — и наших, и мельничных, и тех, что за рекой живут. Всех в лицо помню, а этого сроду не видал. И говорил он не по-нашему. Слова-то наши, да ломал их не по-здешнему. У нас так не говорят.

Не старый, не молодой, не толстый, без бороды, в тёмном сюртуке. Под такое описание подходила едва ли не половина мужчин во всей Англии. Человек, дававший инструкции мальчишке, явно знал, что именно запоминают дети и о чём они не смогут рассказать при всём желании. Ни лица, ни коня, ни имени. Шестипенсовик, старая ива и слово «ведьма» — вот и весь след.

— Где ты живёшь? — спросила я.

Мальчишка вскинулся, и впервые за весь разговор в его глазах появился застарелый страх.

— А что же… — Голос у него сел. — Жаловаться дядьке моему будете, да?