Книга Босс. 45 – баба ягодка опять, страница 65 – Арина Арская

Я вижу в ней не убийцу, а бесконечно одинокую, запутавшуюся девчонку с явными проблемами в голове и в сердце. Что, впрочем, неудивительно.

Она же всего год назад похоронила мать. Смерть близких меняет, ломает, сводит с ума. Я вот после смерти бабушки сдуру выскочила замуж за Юру. Будь бабушка жива, то я бы не связалась с таким идиотом.

На третьем пельмене Ксюшу снова пробивает. Она громко всхлипывает, по её бледным щекам катятся крупные, тяжёлые слёзы и падают прямиком в бульон. Она шмыгает носом, подхватывает ложкой четвёртый пельмень и, плача, отправляет его в рот.

— Вот что ты ррр-ревёшь? — вдруг интересуется Гоша, отрываясь от яблока. — Чего ррр-ревёшь?

Ксюша поднимает на него заплаканные глаза, задерживает дыхание, пытаясь сдержать новые рыдания, а потом дрожащим голосом шепчет:

— Снежана… она тебя совсем другим описывала.

— Другим? — повторяет Гоша за ней и удивлённо вертит головой.

— Она говорила, что ты… попугай-убийца. Что у тебя жуткие красные глаза…

Ксюша торопливо вытирает тыльной стороной ладони слёзы со щёк, но они текут снова.

— Попугай-убийца, — обдумывает Гоша, внимательно разглядывая её левым глазом. Выдерживает паузу, затем подытоживает с гордостью: — Мне нр-ррр-равится.

Я фыркаю, взбивая ложкой бульон. Ксюша вдруг смеётся — коротко, истерично, и потом смех опять перерастает в слёзы и громкие всхлипы.

Но постепенно она затихает. Возвращается к пельменям. Ест она тихо, аккуратно, без чавканья. Только всхлипывает да шмыгает носом.

Через десять минут я ставлю перед ней кружку с горячим сладким чаем и блюдце с булочкой-«улиткой», щедро посыпанной коричным сахаром. Она минутку смотрит на меня удивлённо и растерянно.

Моя забота обезоруживает.

У меня у самой от этой немой сцены начинает жечь глаза.

— Ешь, — снова командую я, уже без прежней строгости.

— Попугай-убийца, — гордо заявляет Гоша и начинает раскачиваться на жёрдочке, расправив крылья.

Подхожу к окну, протягиваю ему новую дольку яблока.

— Да, ты страшный и ужасный, — говорю ему. — Жуткий попугай.

— Мне нр-ррр-равится, — подтверждает он, ловко хватая угощение когтистой лапой.

Возвращаюсь за стол. Наблюдаю, как Ксюша жадно, почти по-детски, отламывает куски от булочки и запивает их большими глотками горячего чая.

Когда от булочки остаются только крошки, она натягивает капюшон своей серой толстовки на голову, громко икает и снова резко и неожиданно её разрывает новая истерика.

Она прячет лицо в дрожащих ладонях, плечи трясутся.

Я потираю лоб. На меня накатывает усталость. Встаю, подхожу к Ксюше, беру её за подмышки и рывком поднимаю со стула. Она слабо пытается вырваться.

Да. она сейчас для меня прежде всего ребёнок, который потерял маму.

— Пустите… не трогайте меня… — бормочет она сквозь слёзы.

Я не слушаю. Прижимаю её к себе. Крепко, почти грубо. Не позволяю вырваться и убежать.

Она сначала дерется, бьётся в моих объятиях, потом постепенно обмякает. Медленно вывожу её из кухни, веду по коридору в гостиную.

Там накидываю на неё тёплый пушистый плед цвета слоновой кости, почти пеленаю в него.

Потом с лёгкой силой опрокидываю на диван и ложусь рядом, продолжая держать в своих упрямых объятиях.

Она ревёт ещё минут десять громко, безутешно. Наверное, Ксюша сама не понимает, почему сейчас так плачет, а я понимаю.