Книга Босс. 45 – баба ягодка опять, страница 61 – Арина Арская

Вот не будет двойни, и все подумают, что я сдался под напором капризной невесты, под требованиями сына, будто я сам не могу решать, как мне жить и быть или не быть отцом.

Теперь вопрос на миллион. Откуда, как эту двойню мне организовать и желательно в самое ближайшее время?

И если честно, в этот момент я совершенно не думаю о Снежане. Не думаю о предстоящей свадьбе, о её слезах, о её ревности.

Я поглощён этими размышлениями о двойне. Вот уж задачка нарисовалась.

— И ты опять молчишь, папа, — разочарованно вздыхает мой сын.

Я откладываю салфетку, подхватываю Ленину чашку с тёплым сладким чаем и подношу к её губам. Она придерживает мои руки своими маленькими ладошками и делает несколько аккуратных глотков. Потом я перевожу взгляд на Пашу и спокойно, почти деловито интересуюсь:

— А что ты хочешь от меня услышать?

Лена, утолив жажду, опять приваливается к моей груди и, сшироко зевнув, затихает, уставившись на какую-то яркую картину на стене.

Паша, кинув на дочку беглый, обеспокоенный взгляд, вновь фокусируется на мне. Говорит тише:

— Я хочу услышать, что ты отменяешь свадьбу со Снежаной.

Он делает многозначительную паузу. Даёт мне время осознать ультиматум, продолжает, уже без эмоций:

— И то, что ты… вопрос с этой двойней решишь.

— Решу вопрос с двойней? — я недоумённо приподнимаю бровь и отставляю чашку на стол со лёгким стуком.

— Ты прекрасно понял, о чём я, папа, — Паша поджимает губы и выдаёт невероятно возмутительные слова, — ты уже не в том возрасте, чтобы быть отцом.

Мысленно я представляю, как хватаю этого самодовольного, самоуверенного щенка за ухо и тащу его в роддом. Волоку по длинному, пахнущему антисептиком коридору, заталкиваю в палату и показываю ему мою ревущую громкую двойню и доказываю, что мне ещё не поздно. Что я могу. Что я…

— Детей ты вырастил, папа, — голос Паши становится вдруг мягче, он даже пытается улыбнуться, но получается криво, вымученно, — теперь время нянчить внуков, папа. Внуков.

Он повторяет для убедительности, глядя мне прямо в глаза:

— Всему своё время. Твоей двойне будет восемнадцать… а тебе уже под семьдесят. Подумай. Ты же умный человек.

Какой у меня безжалостный сын.

И ведь… на его стороне правда. Жестокая, неоспоримая правда.

Я уже не мальчик. Я мужчина, который прошёл больше половины пути. Седые волосы, морщины, ноющие по утрам колени, из-за которых мой тренер недавно поменял программу силовых упражнений в тренажёрном зале.

Но… неужели мне пора уже ползти на кладбище? Сидеть в кресле-качалке, смотреть на внуков и ждать в гости смерть?

Я уже прожил все радости этой короткой жизни?

В груди начинает давить тупая, знакомая тяжесть.

И опять я вспоминаю порывы ветра, чёрную сырую землю у моих ног, запах мокрой глины и цветов.

Похороны Аллы. Эти кресты, эти оградки… Это жуткое, леденящее чувство одиночества, которое накрыло меня тогда, когда гроб опускали в землю.

Вместе с ней уходила часть моей жизни, моей молодости, моего будущего, моей души.

Я не могу теперь «образумиться». Не хочу.

Меня не ждёт умиротворение серебряного возраста.

Меня ждёт тоска по тому, что ушло. По молодости, по той любви, которая была когда-то, по жене, которая оставила меня одного в этом большом, шумном, безумном мире.

Я не смогу «остепениться». Потому что… не хочу осознавать, что многое не вернуть. Не хочу осознавать, что жена мертва, что дети выросли. Не хочу. Я отказываюсь.