Книга Пончик с озорным прицепом, страница 76 – Инга Максимовская

совершает ничего противоправного. То, что она увезла ребенка... Ну, она просто скажет, что

решила его увезти от стресса. Неофициально... Давайте честно, Игорь Владимирович. Это

огромные денежные расходы... И у безопасников ресурсы ограничены.

— Плевать на деньги. Найди Ваньку. Дарье сейчас совсем не нужны будут нервы, когда она

придет в себя. Что я ей скажу? Как в глаза буду смотреть? — я ненавижу себя за эти слова. А

если не придет? А если... Я не могу их потерять. Не опять, не снова. — Найди его, слышишь?

— А с бабой что делать? — щурится мой помощник. Сейчас Костя совсем не похож на милягу

парня. Оскал как у бультерьера. В глазах лед. Далеко пойдет, если отыщет моего сына.

— Посмотрим.

Голова гудит. Я не помню, когда спал, когда ел. Все, что раньше было важным, сейчас меня не

колышет. Работа, деньги, дурацкие амбиции — все отошло на сотый план.

Мне срочно нужно в больницу. Нужно увидеть Дарью, дотронуться до ее руки, чтобы не

рехнуться.

— Отвези меня в клинику, — выдыхаю я.

— Вы бы отдохнули. Кому лучше будет, если упадете? — надо же, в голосе Костика забота. Я

думал, он вообще не имеет эмоций. Терминатор.

— Я не спрашивал советов. То был приказ, Костя, — наверное, зря я так себя веду. Парень

помочь хочет, а я... Но чтобы не упасть, мне жизненно необходимо чувствовать себя живым. А

это возможно только рядом с моей Понкой. — Светку тряхани, может, она что-то знает. Тома не

Джеймс Бонд. Что-то должно быть. Где-то она проколется.

В больницу же не ходят с пустыми руками? Знаю, что Дарья все равно не услышит меня, не

увидит, но... Мне от чего-то жизненно необходимо вот сейчас купить цветы. Герберы.

Разноцветные. Похожие на раскрашенные ромашки на которых можно гадать. Когда-то мы с Дашкой

так и делали. Она смеялась и говорила, что так можно прогадать жизнь. Я прогадал.

Белые стены клиники так страшно контрастируют с яркими цветами, которые, кажется, впитывают

запах этой пустой безысходности.

А мир не развалился, не перестал существовать. Откуда-то смех несется, обрывки приглушенных

разговоров. И время, словно замершее, растекшееся, как на той странной картине Дали.

И эта дверь в палату кажется мне сейчас порталом в другой мир, в который я боюсь зайти.

Только что был готов порвать кого угодно, а теперь... Боюсь.

Дарья бледная. Настолько, что сливается с белой наволочкой, украшенной больничным штампом.

Я смотрю на трубки, обвивающие мою спящую красавицу, на любимое лицо. Она моя и не моя.

Подхожу медленно, так, словно она вот возьмет и растает сейчас, как дымка.

— Даш, — выдавливаю я. Голос не мой, сухой, как треск ветки. Но она должна услышать. Должна

знать. Беру ее за руку и чувствую легкое движение. Кажется. Наверное, мне кажется. А кольцо

все еще у нее на пальце. — Прости. Прости меня. Я все сделаю, чтобы вы с Ванькой были

счастливы. Чтобы вы были...

— Что вы тут делаете? Кто пустил? — вздрагиваю. Медсестра вошла, а я не заметил. — Тут

палата интенсивной терапии. И цветы... Сюда нельзя букеты.

— Мне врач разрешил, — я говорю полуправду. И сейчас мне очень важно, чтобы эти чертовы

цветы тут остались. Именно эти.

— Я все понимаю, — вздыхает женщина, и я вижу в ее глазах усталое сочувствие. — Но есть

правила. И еще, тут вещи личные вашей жены...

— Она не жена мне, — сиплю я. — Но я ее... Очень люблю, понимаете? А сказать не успел.