Книга Его сводная победа, страница 103 – Анна Веммер

Я подхожу к столу и упираюсь в него ладонями. Спина ровная, взгляд прямо в его ледяные, насмешливые глаза.

— Александр Олегович, – говорю я, – зачем?

Он хмурится, изображая непонимание.

— Зачем что? Сереброва, говори конкретнее, я не телепат.

— Зачем вы оплатили мою неустойку? Зачем погасили мои долги?

В кабинете наступает тишина. Тренер медленно снимает очки и кладет их на стол. Потирает переносицу, потом встает и смотрит на меня сверху вниз. Как всегда на льду. Взгляд жесткий, прямой, безжалостно честный.

— А, ты об этом. Ну, раз спрашиваешь в лоб, отвечу так же. Теперь ты должна мне много денег. Очень много. И ты прекрасно знаешь, что благотворительность – это не мое второе имя.

— Я… сейчас же вам все верну, не переживайте, – теряюсь я и лезу в сумку за конвертом.

— Деньгами я с тебя не возьму. Ты думаешь, мне они нужны? У моей семьи их предостаточно! – он фыркает.

— Тогда что вам нужно? – спрашиваю я с подозрением.

Тренер смотрит укоризненно.

— Сереброва, о чем ты только что подумала?

— Ни о чем… – Я слегка смущаюсь. – Я вообще не понимаю, что происходит. Говорите прямо! Что значит – «не возьмете деньгами»?

— А то и значит. Будешь отрабатывать. Здесь, в академии. Будешь работать тренером для самых маленьких: в группе «Снежинки» и «Зайчики». И на массовых катаниях, куда мамаши приводят детей, чтобы те не болтались на улицах. Будешь учить их стоять на коньках, правильно падать, не бояться льда, учить елочки, фонарики и все остальное. Шесть дней в неделю по графику, который утвердит… который утвержу я.

— Вы же не серьезно? – Я качаю головой. – Я не умею учить и тренировать. Я умею только прыгать и кататься. Катать программы.

— А вот это мне как раз и не нужно. Нынешним детям твои прыжки до лампочки. Им нужно, чтобы ты с ними была терпелива, чтобы не орала, как я на тебя орал. Чтобы объясняла по сто раз и не считала их тупыми, если у них не получается с первого раза. Уж это-то ты сможешь? И если у тебя получится, если я увижу, что ты не просто отбываешь свое наказание, а действительно можешь что-то дать этим соплякам, тогда, может быть, переведу тебя на группы постарше. На тех, кто уже как раз мечтает о прыжках и программах, кто уже готовится к своим соревнованиям. Кто может и хочет быть такой, какой ты была когда-то.

Я смотрю на его суровое лицо. На карту мира за его спиной, в которую воткнуты цветные кнопки, знаменующие соревнования, на которых его ученики выигрывали медали. На стеллаж с кубками, среди которых есть и мои.

И в груди происходит странное. Тугой, холодный ком, что сжимал все внутри, вдруг начинает таять. Я моргаю, пытаясь сдержаться, но слезы наворачиваются сами, предательски застилая глаза.

Сначала я отворачиваюсь, сжимаю кулаки, но спазм в горле становится только сильнее. И я понимаю, что не выдержу. Не смогу просто кивнуть и выйти с гордо поднятой головой.

Я поворачиваюсь обратно к Крестовскому. Слезы уже катятся по щекам, оставляя на коже горячие дорожки. Я ничего не говорю, только делаю два шага вперед и, забыв обо всем, о субординации, просто наклоняюсь и обнимаю тренера.

Из груди вырывается всхлип. Я уже не могу сдерживать рыдания. Крестовский снял с меня бремя выбора, ответственность за прошлое и надежды на будущее. Вместо страшной неопределенности он вложил мне в руки это.