Книга Осколки первой любви. Его наваждение, страница 92 – Лена Бонд

— Вы родственница? – спрашивает врач, окидывая меня оценивающим взглядом.

— Я ее дочь, – отвечаю, и меня пропускают в машину. Понимаю, что каждая секунда сейчас может стоить маминой жизни…

* * *

Через три часа захлопываю дверь такси и застываю перед подъездом нашего с мамой нынешнего дома. Ноги словно налиты свинцом, каждый шаг дается с трудом, а в голове лишь пустота – звенящая, оглушающая, от которой хочется кричать. Пару часов назад мамы могло не стать. Эта мысль впивается в сознание острыми когтями, раздирая душу на части. Врачи с тревогой в глазах произнесли страшные слова: «угроза повторного инсульта». Я знаю, что это значит, – когда организм еще не восстановился после предыдущего удара, второй почти всегда становится смертельным приговором. Все обошлось, но я до сих пор не могу прийти в себя. А еще мамины слова до сих пор отдаются эхом где-то внутри. Не могу осознать их полностью, принять то, что она сказала. Мозг, словно защищая меня от невыносимой правды, отгораживает от реальности прозрачной, но непробиваемой стеной.

Рука механически ныряет в сумку, нащупывая холодный металл ключей. Прикладываю брелок к домофону – дверь открывается с протяжным стоном, будто разделяя мою боль. Лифт поднимает меня на восьмой этаж, а я даже не помню, как нажимала кнопку. Все происходит в каком-то сюрреалистичном кошмаре, где я лишь безмолвный наблюдатель собственной жизни.

Ключ с металлическим скрежетом поворачивается в замке, и дверь распахивается настежь. Я делаю шаг в прихожую, и тут же из кухни вылетает Кирилл. Его лицо искажено тревогой, волосы взъерошены, словно он в отчаянии раз за разом пропускал их сквозь пальцы.

— Аня! Наконец-то! – Он подходит ко мне, пытаясь заглянуть в глаза. – Что случилось? Я звонил тебе, наверное, раз двадцать! Где мама?

Я смотрю на него, и его лицо расплывается перед глазами, как акварельный рисунок под дождем. Только сейчас осознаю, что плачу, – горячие слезы текут по щекам, но я их не чувствую. Как будто это не мое лицо, не мое тело, не моя боль.

— Мама в больнице. – Мой голос звучит безжизненно, внутри что-то сломалось. – Ей резко стало хуже.

— Господи. – Кирилл бледнеет. – Что врачи говорят? Это серьезно?

Пожимаю плечами, не в силах произнести ни слова, так как горло сдавливает невидимой удавкой.

— Надолго она там? – спрашивает он, осторожно касаясь моей руки.

— Не знаю. – Я качаю головой, ощущая, как внутри все съеживается от боли. – Я ничего не знаю…

— Почему ты не брала трубку? Я же с ума сходил! – В его голосе прорывается нотка обиды.

— Мне было не до разговоров, – отвечаю я, отстраняясь от его руки, как от чего-то обжигающего. – Извини…

Кирилл понимающе кивает, хотя я вижу, что он задет моей холодностью. Но мне все равно. Внутри меня – бездонная пропасть, заполненная острой, пульсирующей болью, и для других чувств просто не осталось места.

— Ты будешь ужинать? – спрашивает он мягче. – Я приготовил куриные отбивные и макароны.

Запах еды доносится из кухни, но от одной мысли о пище меня начинает тошнить.

— Ничего не хочу, – отрезаю я и прохожу мимо него в комнату, как мимо призрака.

Падаю на кровать прямо в одежде, сворачиваюсь калачиком и обхватываю колени руками, словно пытаясь удержать себя, собрать заново. Мысли кружатся как стая голодных воронов, терзая сознание.