Книга Синдром отмены, страница 82 – Виктория Сталь

Она улыбнулась и придвинулась ближе. Он не отдёрнулся. Не напрягся. Наоборот, его рука на её талии чуть сжалась, притягивая её к себе.

— Ты спал, — сказала она.

— Да.

— По-настоящему. Я смотрела.

— Я знаю.

— Откуда?

— Я чувствовал. Даже во сне. Твой взгляд. Он тёплый.

— Ты чувствуешь взгляды?

— Не взгляды. Опасность. Я просыпаюсь, когда чувствую опасность. А когда ты смотришь, опасности нет. Поэтому я сплю.

Она покачала головой.

— Ты удивительный.

— Я цербер.

— Ты человек. Мой человек. И хватит спорить.

Он не стал спорить. Просто лежал и смотрел на неё. За окном разгорался рассвет, серый, туманный, неяркий. Лес просыпался: сначала птицы, потом ветер, потом первые лучи солнца, пробившиеся сквозь облака. Где-то в главной комнате завозился Кирьян, судя по звукам, разжигал печь. На чердаке что-то уронил Мика и привычно выругался вполголоса. Дом оживал. И они вместе с ним.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила Эля. — Что угодно. Только не про войну. Не про боль. Что-нибудь хорошее.

Он помолчал.

— Мне снился сон.

— Сон? Тебе снятся сны?

— Редко. Обычно кошмары. Но сегодня другое.

— Что тебе снилось?

— Лес. Не этот, другой. Летний. Солнечный. Я шёл по тропе, и мне не нужно было никого убивать. Просто шёл. А рядом шла ты. И мы держались за руки. И я был счастлив.

Она почувствовала, как к горлу подступает комок.

— Это хороший сон.

— Да. Я не хотел просыпаться.

— Но проснулся. И я здесь. И мы держимся за руки, — она сжала его ладонь. — Видишь? Сон сбылся.

Он посмотрел на их сплетённые пальцы, его, в шрамах и мозолях, и её, худые, бледные, с синяками на запястьях. Две руки. Два человека. Одно целое.

— Сбылся, — повторил он. — Но остальное ещё нет.

— Что остальное?

— Лес. Летний. Солнечный. Где не нужно убивать. Где мы просто идём. Где мир.

— Это будет, — сказала она. — Не сегодня. Может, не завтра. Но будет. Когда всё закончится. Когда Александр будет мёртв. Когда мы будем в безопасности. Мы найдём такой лес. И будем гулять там. Каждый день. И ты будешь счастлив.

— Я уже счастлив, — сказал он. — Сейчас. С тобой.

И это было самое длинное, самое сложное, самое прекрасное предложение, которое он когда-либо произносил.

Они лежали ещё некоторое время. Эля гладила его шрамы, медленно, запоминая каждый. Вот этот, на плече, длинный, рваный, от ножа. Вот этот, на груди, круглый, от ожога. Вот этот, на животе, тонкий, как нитка под кожей. Он гладил её синяки, багровые и жёлтые, старые и свежие. На запястьях. На шее. На бёдрах, где Александр оставлял следы ремня.

— Я убью его, — сказал он. Не в первый раз. Но теперь это звучало иначе, не как клятва, а как констатация факта. Как прогноз погоды.

— Я знаю.

— Ты не будешь меня отговаривать?

— Нет. Я уже говорила: он заслужил. Он не остановится, пока жив. Он будет мстить, пока дышит. Так что нет. Я не буду тебя отговаривать.

— Ты хочешь, чтобы я сделал это быстро? Или медленно?

— Я хочу, чтобы ты сделал это. А как, решать тебе.

— Я сделаю это медленно. Он отнял у тебя три месяца. Он бил тебя. Он насиловал тебя. Он заставлял тебя благодарить. Я заставлю его умолять. Я вспомню всё, чему меня учили.

Она не вздрогнула. Не отвела взгляд.

— Хорошо.

— Тебе не страшно? Слышать это от меня?

— Нет. Мне страшно было слышать шаги Александра в коридоре. А это не страшно. Это справедливо.