Книга Синдром отмены, страница 14 – Виктория Сталь

Но у него была причина терпеть. У него была Эля. И этого было достаточно.

За стеной, в доме с белыми колоннами, она тоже не спала. Сидела у окна, смотрела на те же звёзды. И повторяла про себя одно и то же слово. Его имя.

Они были далеко друг от друга. Но этой ночью они дышали в одном ритме.

Глава 3. Разговоры сквозь боль

Герман остался один.

Кирьян вышел на кухню час назад, сказал, проверить Мику и сварить кофе. Герман не ответил. Он сидел на диване, привалившись спиной к стене, и смотрел в тёмный угол комнаты. Там ничего не было, только коробки, старые книги и пыль. Но он всё равно смотрел. Потому что знал: если отвести взгляд, что-то случится. Что-то плохое.

Тишина в комнате была вязкой, как патока. Она обволакивала, забиралась в уши, давила на перепонки. Герман слышал свой пульс, неровный, с перебоями. Слышал, как кровь шумит в висках. Слышал, как половицы скрипят где-то в глубине дома, сами по себе, без причины.

А потом он услышал другое.

Шёпот.

Сначала едва различимый. Как ветер за окном. Как шорох листьев. Но ветра не было. И листьев не было. Был только шёпот, тихий, множественный, наслаивающийся сам на себя.

— ...цербер...

— ...пёс...

— ...ты никто...

Герман зажмурился. Открыл глаза. Шёпот не исчез.

Он знал эти голоса. Инструкторы. Те, кто делал из него цербера. Годы тренировок, годы боли, годы унижений, всё это хранилось где-то глубоко в подкорке и сейчас, под действием «пыли», вылезало наружу. Воспоминания, которые он годами загонял в самые дальние углы сознания, теперь рвались на свободу, как крысы из горящего подвала.

— Ты оружие. Ты не человек. Ты вещь.

Голос был холодным. Металлическим. Так говорил первый инструктор, тот, что сломал ему челюсть на второй неделе обучения. Просто так, для профилактики. Чтобы знал своё место. Герман помнил его лицо до мельчайших деталей: тонкие губы, бледные глаза, родинка на подбородке. Помнил, как инструктор заходил в камеру по ночам, проверить, не спит ли цербер. Помнил удары. Помнил холод бетонного пола.

— Терпи. Терпи, тварь. Ты должен терпеть.

Второй инструктор. Этот бил не руками, палкой. По рёбрам. По спине. По голове. Он говорил, что боль, это всего лишь информация. Сигнал, который можно отключить. Герман отключил. Научился. Но теперь, три года спустя, в этой тёмной комнате, сигнал вернулся. И он был сильнее, чем когда-либо.

Шёпот становился громче. Теперь он звучал не из угла, отовсюду. Из стен. Из пола. Из его собственной головы.

— Ты сдохнешь здесь. Ты никому не нужен. Она забыла тебя.

Герман сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была настоящей, осязаемой. Он сфокусировался на ней, как учили. Боль, это информация. Информацию можно контролировать. Можно отключить.

Но голоса не отключались.

— ...забыла...

— ...бросила...

— ...она уже не твоя...

А потом появился новый голос. Не из прошлого. Из настоящего.

— Герман.

Он поднял голову. В углу комнаты, там, где только что были коробки и пыль, стояла Эля. В белом платье. Исхудавшая. С пустыми глазами. Та самая, с фотографий. Её волосы были спутаны, как в тот день, когда Марта сделала снимок. На запястьях темнели синяки, следы пальцев Александра. Она стояла босиком на холодном полу и смотрела на него. И в этом взгляде не было ни тепла, ни надежды. Только пустота.