Книга Особая война, страница 85 – Сергей Иванович Зверев

— Никаких партизан я не знаю. И никто не знает. Они вам приснились или мерещатся.

Оберштурмфюрер удивленно уставился на рабочего. Что он слышит? Что за слова? Ведь белорусы должны ненавидеть русских как оккупантов, где межнациональная вражда, где желание служить более сильной власти? Фанатик, большевистский фанатик. И немец начал испытывать злобу. А тут еще и раненая рука разболелась. Очередной виток ненависти, ведь эту рану нанесла девчонка-партизанка, которая не хотела сдаваться, а предпочла умереть в бою. И, между прочим, сумела скрыться, убив из пистолета полицейского и ранив еще одного солдата. Можно подумать, она с детства училась стрелять и не расставалась с оружием никогда. И тогда немец поморщился и кивнул солдатам, стоявшим за спиной Попова.

Первый удар пришелся в правую сторону лица, и Попов отшатнулся от неожиданности, но потом кулак второго солдата угодил ему в область печени, заставив согнуться пополам. Удары сыпались один за другим, и очень быстро Попов, не устояв на ногах, повалился на пол. «Забьют, — успел подумать он, — насмерть забьют». Его били ногами, били с придыханием, с хриплыми возгласами, а он крутился на полу в луже собственной крови и мочи, стараясь увертываться от ударов так, чтобы ему не повредили внутренние органы.

Неожиданно его схватили за волосы и задрали лицо вверх, и тогда Попов увидел перекошенное злобой лицо немца.

— В следующий раз дочь будет смотреть, как тебя пытают, она будет слышать, как ты кричишь. И тогда ты захочешь мне все рассказать. Но ты можешь опоздать, свинья, потому что я не захочу тебя слушать, узнав все, что нужно, от другого. И тогда тебе нечем будет купить избавление от боли. Не опоздай! Подумай об этом!..

В старом угольном сарае было пусто, свет едва пробивался сквозь щели между досками. Петр Ильич Котой, самый старый из четверки друзей, снял шапку и пригладил редкие волосы на темени.

— Ну, так… Надо решать, ребята. Дальше так нельзя. Я лично так больше не могу. Стар я пресмыкаться, под чужую дуду плясать. Пришло время вспомнить и шестнадцатый год, и двадцатый. Но мне легче, я свою старуху похоронил, и, слава богу, есть кому за ее могилкой посмотреть, коли меня не станет. А вам решать, у вас жены, у Рыгора сын взрослый уже.

— А что жены, что сын? — Григорий Турчик поднял глаза на Котоя и прищурился, будто прицеливался. — Уходить надо будет в леса всем, с семьями уходить. Фашисты, если прознают, что наших рук дело, не пощадят ни женщин, ни детей.

— Это понятно. — Максим Кобяков по привычке теребил длинные седые усы. — Уходить, так всем вместе. Тут другое дело, а чем воевать-то? Оружия у нас нет, а в гестапо солдат человек двадцать, круглосуточные посты снаружи.

— Ну, положим, у меня есть винтовочка, — прищур глаз рабочего стал веселым, — но одной мало.

Коренастый, плечистый Тарас Савченко сидел, широко расставив ноги и уперев ладони в колени. Говорун из него был плохой, за глаза его часто в цеху молчуном называли, но когда он говорил, то всегда коротко и по делу.

— Тут не стрелять надо, тут как Савва рассказывал. Помните Савву Остапчука, который у нас работал раньше? Помер два года назад. Старик в германскую воевал у генерала Брусилова. Он видел, как пластуны воевали. Были там команды с Кавказа набранные — ловкие ребята, которые привыкли с кинжалом обращаться, подкрадываться бесшумно. Я его рассказы слышал. Может, привирал Савва, может, правду говорил. И нам так надо. Не стрелять, а взрывать, поджигать, панику наводить.