Книга Особая война, страница 84 – Сергей Иванович Зверев

Но с Люсей пока гестаповцы обошлись просто. К дому подъехала черная легковая машина. Оберштурмбанфюрер Хартманн вместе с двумя солдатами вошли во двор и направились к дому. Один солдат остался снаружи, а второй толкнул ногой дверь и вошел первым. Люся, которая видела в окно, что приехали немцы и идут к дому, испуганно прижалась спиной к печке. Офицер, у которого левая рука висела на перевязи на груди, осмотрел дом, отодвинул занавеску и заглянул за нее на пустую кровать, потом повернулся к Люсе.

— Одевайся, девочка, ты поедешь с нами, — сказал он по-русски с немецким акцентом.

— Папа, — пробормотала Люся и отрицательно замотала головой. — Я не поеду.

— Одевайся, твой папа у нас и ждет тебя! Ты же не хочешь, чтобы папа боялся за тебя. Быстро!

Люся заплакала, бросилась к гвоздю у двери, на котором висело ее пальтишко и шерстяной платок. Она надела на ноги старенькие валенки и беспомощно стала смотреть на офицера, а ее пальцы никак не могли от страха застегнуть пуговицы на пальтишке. Дорога до здания, в котором размещалось отделение гестапо, оказалась короткой. Люся вместе с офицером вошла в дверь, где ее взял за руку какой-то мужчина в черном пальто. Он сказал ласково, что надо идти к папе, и повел девочку по коридору, потом по лестнице вниз. Ноги у Люси от страха не слушались, и она несколько раз чуть не упала на лестнице. Мужчина открыл дверь, и они вошли в комнату без окон. Комната была пуста.

— А где же папа? — с трудом шевеля губами, скованными от страха, спросила Люся.

— Скоро придет, — улыбнулся нехорошей улыбкой мужчина. — Сиди и жди его!

Люся не села, она почти упала на деревянную лежанку у стены. От ужаса ее трясло так, что она не могла поправить платок на голове, и он сползал по спутавшимся волосам на ее плечи. Плакать Люся тоже не могла. От страха слезы из ее глаз не полились. Только сильный озноб скручивал ее тельце, как тисками.

Попова сразу привели в кабинет Хартманна. Гестаповец смотрел на рабочего, рассчитывая на то, что этот человек уже сломлен тем, что его дочь тоже в этих стенах и что любая его попытка запираться, отказаться от сотрудничества обернется муками для его дочери, муками физическими, да и моральными тоже. Какой ребенок выдержит, если на ее глазах будут истязать отца. Какая девочка выдержит крики боли своего отца, кровь на его теле. Оберштурмбанфюрер не сомневался в успехе своей обработки Попова. Это была для него рутина, повседневное обязательное действие, которое позволяет очищать земли, принадлежащие рейху, от вражеских поползновений, от скверны, от сопротивления новому порядку. Скучная повседневная работа.

— Попов, я знаю, что ты связан с партизанами, и не требую от тебя каких-то подтверждений того. Не будем играть в слова, потому что они просто слова: предательство, преданность, обман, истина. Это все оставим писателям. А мне от тебя нужно одно — места, где прячутся партизаны в лесах, их явки в городе, пароли. То есть все то, что поможет переловить их и уничтожить. А как это будет называться — совершенно неважно. Поэтому просто говори, куда мне послать солдат, чтобы они взяли партизан в городе тепленькими, кто их укрывает. Ну?

Слова немца вызывали в человеке, стоящем перед ним, не страх, как он ожидал, не чувства отчаяния или стыда за то, что его товарищи могут подумать о его предательстве. Попова душила ненависть, его переполняла злость. До такой степени переполняла, что его сейчас не страшили пытки, мучительная смерть. Его ненависть была выше этих примитивных чувств. И, сдерживая себя, Попов ответил: