Книга Полонез, страница 102 – Александр Домовец

— С вашего позволения, панове, подробностей не будет, — заявляет сурово.

— Почему? — тут же спрашивает неугомонный Кремповецкий.

— Потому что где-то рядом находится русский агент, а ему наши секреты знать ни к чему, — поясняет Зых. — Особенно в канун решающих событий.

С этими словами человек-сова меряет собравшихся подозрительным взглядом.

Заявление Зыха производит сильный эффект.

— С чего вы взяли? — восклицает Петкевич, вскакивая на ноги.

— Ерунда какая-то, — вторит Гуровский.

— Ерунда? Если бы… Помните мсье Фуко? Он недавно был у нас в Комитете. Прекрасный человек, очень помогавший нашему движению…

— Помним, и что?

— А то, что несколько дней назад его убили. Пулей, прямо в сердце. И спрятали тело на свалке. Кто усомнится, что преданный друг Комитета пал жертвой наших врагов?

— Чёрт побери… — бормочет Гуровский.

— И это лишь один эпизод, — сурово говорит Зых. — Скажу прямо: есть все основания полагать, что враг не просто существует — он активно действует. И, разумеется, прежде всего он стремится сорвать наше выступление. (Полковник по-бычьи наклоняет крупную голову и делает непристойный жест.) Вот так.

Некоторое время собравшиеся обдумывают неожиданные сведения.

— Что в этой связи вы намерены предпринять как временный глава Комитета, пан Цешковский? — официальным тоном спрашивает Водзинский.

— Делается всё необходимое — неопределённо отвечает Зых. — Вы можете быть уверены, пан Водзинский… и все наши соратники тоже… что в ближайшие дни враг будет раскрыт и наказан. А пока предлагаю сохранять полную секретность, быть настороже и сообщать мне обо всех странных или подозрительных событиях в Комитете.

— Хорошенькое дело, — бормочет Кремповецкий. — Оказывается, за нами шпионят…

— А вы ждали чего-то другого, пан Тадеуш? Для русских мы, как кость в горле, — негромко произносит Зых. — Они нас боятся, боятся нашей борьбы за независимость родины, и не напрасно. Мы победим любой ценой!

— Да здравствует Польша! — кричит Солтык, выпучив глаза.

Началось… Сейчас кто-нибудь затянет «Еще Польска не сгинела».

Словно предчувствуя такую угрозу, человек-сова быстро поднимает руку.

— И ещё, панове… На три дня я должен оставить Комитет. Дела требуют моего отъезда из Парижа. Мы с полковником Заливским должны посетить… впрочем, не будем вдаваться в подробности. На эти дни исполнять обязанности председателя Комитета я попрошу… — следует короткая пауза, — пана Гуровского.

Бывший граф неторопливо поднимает со стула тучное тело.

— Почту за честь! — веско произносит он.

И, прижав руку к сердцу, хрипловатым баритоном запевает «Еще Польска не сгинела».

Н-да… Чему быть, того не миновать.

Машинально подпевая сподвижникам, думаю о том, что время неофициального визита за бумагами Зыха определилось само собой.

Наутро, прежде чем появиться в Комитете, захожу в ближайшую аптеку, снадобьями которой иногда пользуюсь. (На здоровье не жалуюсь, но жизнь есть жизнь — от мелких недомоганий вроде насморка никто не застрахован.) Объясняю знакомому аптекарю, что мне надо, и через несколько минут покидаю пропахшее лекарствами помещение, унося в кармане маленький пузырёк с прозрачной жидкостью.

В нашем особняке непривычно тихо. Эмигрантов, от которых при Лелевеле было не продохнуть, Зых отвадил, а набор волонтёров закончился. В пустых кулуарах вальяжно расхаживает Гуровский. Заметно, что ему нравится быть главным. Величественно поздоровавшись, он пытается втянуть меня в разговор на политические темы, однако очень кстати из кухни выглядывает Агнешка.