Книга Черная книга, страница 40 – Александр Домовец

Я кивнул. Конечно, я тоже обратил внимание на уклончивые, расплывчатые ответы историка. Заметил я и то, что при некоторых наших вопросах он начинал ёрзать и запинаться. Так бывает, когда человек по каким-то причинам не хочет сообщать о том, что ему известно. Мол, ничего знать не знаю, отстаньте… А ведь умолчание — это форма обмана.

— А не познакомиться ли нам с профессором Зароковым поближе? — подумал я вслух.

— Это каким же образом?

— Для начала самым простым — установим наблюдение. Пусть за ним наши люди походят. Дней пять-шесть, а там как пойдёт. Не исключено, что выясним что-нибудь интересное.

— Согласен, — сказал Ульянов энергично. — Зароков у нас будет первым направлением.

— Договорились, я распоряжусь… А второе?

— Второе, Дмитрий Петрович, — это бывшие солдаты и унтер-офицеры, которые после войны надолго задержались в Японии, потом вернулись домой, в столицу, и более-менее отвечают приметам, которые изложил покойный Кусков. Я говорил вам — насчитал таких шесть человек.

— Давайте список, — распорядился я. — Сегодня ещё успею написать запрос в полицейские управления по заявленным адресам жительства. Пусть посмотрят, проживает ли человек фактически или нет, чем занимается, по возможности — есть ли алиби в дни и примерные часы убийств Себрякова, швейцара… ну, и других.

— Целая канцелярия, — сокрушённо сказал Ульянов, передавая список. — Это когда ж они ответят?

— Мне — быстро…

А про себя подумал, что быть красой и гордостью столичного сыска (к чему ложная скромность?) не только приятно, но и полезно. Из уважения к репутации тебе сплошь и рядом идут навстречу. Например, быстро отвечают на запросы. Сейчас это особенно важно.

— Третье направление, как я понимаю, это встреча Себрякова с праправнучкой Палена, — продолжал я. — Зачем встречались, о чём беседовали, до чего договорились… Так?

Ульянов посмотрел поверх моей головы.

— Совершенно так, — сказал после небольшой паузы. — Но здесь, откровенно говоря, всё в тумане. Пока мы это направление не трогаем. Дайте мне по своим каналам поработать.

— Работайте, — разрешил я великодушно. — А я, суд да дело, займусь четвёртым направлением.

— То есть?

Я встал и принялся махать руками и ногами, разгоняя кровь, — засиделись изрядно.

— Четвёртое направление у нас — это врач Бутылкин. Пока мы с вами были у вдовы Себрякова, мне принесли заключение судмедэкспертизы по остаткам питья. Ну, которым Бутылкин напоил больных накануне убийства городового.

— И что в заключении? — спросил Ульянов живо и даже привстал.

— В заключении, Кирилл Сергеевич, каторга для негодяя… Теперь я его наизнанку выверну. — Заметив, что Ульянов нахмурился, уточнил: — Не волнуйтесь. Только факты, логика и психология… Но выверну. Сатрап я или не сатрап?

Кирилл Ульянов

Трёхдневное сидение отразилось на Бутылкине самым плачевным образом. Осунулся он так, словно отбыл в заключении целый год. Потухшие глаза, уныло повисший горбатый нос, ссутуленные плечи, — словом, подавленное состояние налицо. Доставленный к нам на допрос из «Шпалерки»^[7], он молча сидел напротив Морохина, молча же курил предложенную папиросу и угрюмо смотрел в пол.

Как водится, начали с протокольной части. Бутылкин Савелий Львович, 1866 года рождения, национальность — еврей, вероисповедание иудейское, холост, бездетен, закончил медицинский факультет… ну, и так далее. Затем приступили к допросу.