Книга Кукловод, страница 36 – Александр Домовец

— Может, и облегчу, – неожиданно сказал Ефимий. – Но ты сначала всех выгони и останься со мной. Тогда и поговорим.

Писец и палач переглянулись. Были оба растеряны. В крохотных умишках билось недоумение: висящий на дыбе человек пытается что-то приказывать. Сунуть кляп? Прижечь? Разорвать в клочья? Что, ну что? Скажи, ты же главный… Оба уставились на дознавателя.

Тот негромко сказал им:

— Пошли вон. Ждать за дверью. Не подслушивать.

— А если… – начал было писец.

— Будете подслушивать – убью.

Архип выкатился первым. Писец замешкался и получил пинка.

— Отпусти дыбу-то, – попросил Ефимий.

Дознаватель освободил его. Ефимий несколько минут приходил в себя, со стоном ощупывал суставы, сплёвывал и матерился в бороду.

— Ну, – жёстко сказал дознаватель. – Хотел говорить – говори. И не вздумай дурить. Архип за дверкой, и звать не придётся, мухой прилетит…

Ефимий повёл себя непонятно. Кое-как оторвавшись от пола, он с болезненным кряхтением склонился перед удивлённым дознавателем в поясном поклоне со словами:

— Здравствуй, царь-антихрист!

— Ты сдурел? – спросил дознаватель.

— Куда уж дальше дуреть-то… Глазам своим пока верю, и на том спасибо.

— А что ж кланяешься-то антихристу?

— Да ведь какой ни есть, а царь…

По лицу дознавателя пошла судорога. Он схватил Ефимия за шею и притянул к себе – глаза в глаза:

— Знаешь меня?

— Знаю. А ты меня – нет. А мог бы.

— Почему?

— А я у тебя в свите был. Когда ты в первый раз в Европы отправился. Надолго.

— Ты врёшь. Тебя не было со мной.

— Это ты врёшь! – закричал с ненавистью Ефимий. – Нет, не ты. Ты-то не врёшь. Только кто ты?

Дознаватель выпрямился во весь огромный рост, неприятно засмеялся, дёргая усами, и легко приподнял Ефимия подмышки. Приподнял – и тут же швырнул на пол. Наступил на грудь сапогом.

— А ты не знаешь? Я царь твой, Пётр Алексеевич. Или по-другому думаешь?

— Отпусти, – задушенно выговорил Ефимий. – Или убей, или отпусти.

— Может, и отпущу. Если скажешь.

— Что тебе сказать?

— Всё подряд. И с самого начала.

— С которого начала? С самого-самого? Как у матушки в утробе кувыркался?

Вместо ответа Пётр нажал сапогом на грудь, с удовольствием послушал, как хрустят рёбра, и сказал:

— Весёлый ты, Ефимий. Только времени у тебя веселиться нет. И мне тоже недосуг. Решай.

— Нечего решать. С тобой якшаться – грех на душу брать. Проклинаю тебя. Делай, что хочешь.

Пётр поморщился. Странные всё-таки эти люди – русские. Чего проще: выложи, что знаешь, и получи надежду жить. Однако этот… Грязен, вонюч, изранен, за душой ни гроша. Но о душе – печётся. Пётр ещё раз посмотрел на Ефимия. Сосредоточился. Наклонился. Не хочет по-хорошему, будет по-другому.

Через минуту Ефимий задёргался, захрипел, напрягся. Казалось, тело его борется с невидимым, но страшным врагом. Открыл глаза и слепо взглянул на Петра.

— Ну что, расскажешь? – негромко спросил Пётр.

— Спрашивай, – безучастно сказал Ефимий.

Рассказ его был долог и бессвязен.

По протекции дяди, дьяка Посольского приказа, монах Ефимий был включён в свиту молодого царя Петра Алексеевича, который надумал проехать по Европам. Надумал и надумал. Перекрестились, сели в кареты и – с Богом.

Сначала всё было хорошо. Ефимий вспоминал ухоженные поля Германии, уютные постоялые дворы, приветливых служанок, с одной из коих даже согрешил. Обязанности его были несложны – готовить речи, с которыми царь выступал перед коронованными особами немецких княжеств. Работал Пётр легко, непринуждённо. Забегал в комнату к монаху, выхватывал страницу, прочитывал, и если всё его удовлетворяло – хлопал Ефимия по плечу. Ефимий навсегда запомнил круглые глаза Петра, его быстроту, его лёгкий нрав. Запомнил – и радостно испугался: неужто Россия получила достойного царя? И всё будет хорошо?