Книга Город падших ангелов, страница 108 – Наиль Выборнов, Семен Гражданцев

Я огляделся — людей на улице не было от слова совсем. Тогда я подошел ближе и снова обошел дом, усиленно делая вид, что просто шагаю по своим делам. Не заметил ничего, кроме чуть приоткрытого раздвижного окна в одной из комнат. Попытался заглянуть в щель прямо из-за забора, но внутри было темно.

Тогда я понял — время пришло. Чем дольше я тут шастаю, собираясь с мыслями, тем больше шансов, что меня кто-нибудь заметит. Все возможные аргументы для этого разговора я уже продумал, пока ехал сюда. Если у меня и есть шанс застать Крауза одного дома, чтобы поговорить, то это сейчас.

Я подошел и постучал в дверь — звонка не было. Свет не зажегся, и никаких звуков изнутри не донеслось. Видимо, Крауз спит в дальней от входа комнате и не слышит. Постучал еще раз — настойчивее. Потом еще раз — так, что уже рисковал привлечь внимание соседей. Никакой реакции.

Его что, дома нет, что ли? Да не может такого быть, он же под домашним арестом. Неужели сбежал? Черт, а ведь о такой вероятности я не подумал. Гольдберг вполне мог предложить своему охраннику за молчание путевку на волю — вывез его куда-нибудь через границу Мексики по козьим тропам, и ищи-свищи его теперь где-нибудь в Тихуане.

Однако оставался шанс, что настороженный Крауз просто не подходит к двери, опасаясь того, кого нелегкая принесла в такое время. С другой стороны — соблюдение условий домашнего ареста ведь должны были проверять, и такая проверка могла нагрянуть в любое время дня и ночи. И Крауз обязан был открыть им дверь.

Но уходить, не проверив наверняка, мне не хотелось. Потому что оставался еще один вариант — самый плохой.

Я подергал ручку — заперто. Обошел дом и направился к приоткрытому окну, которое видел с улицы. На всякий случай достал из кобуры Беретту, локтем сдвинул створку до конца и аккуратно, наступив на подоконник сперва одним коленом, потом вторым, забрался внутрь. Осторожно отодвинул штору, осмотрелся. Внутри было темно, но свет фонарей проникал в окна, к тому же глаза более-менее привыкли к тусклому освещению.

Передо мной предстала кухня — небольшой стол, белая скатерть, несколько белых же тканевых салфеток, разложенных хаотично. Современная бытовая техника, но при этом, что забавно, такая же микроволновка, как у меня. Ничего необычного.

Я осторожно, стараясь ступать бесшумно, направился в следующую комнату. Прошел по коридору и оказался в просторной гостиной. И сразу же нашел в ней Крауза. Который, очевидно, никаких показаний мне дать уже не сможет.

Потому что Крауз висел посреди гостиной в петле. Другой конец веревки уходил к потолку, к креплению для боксерской груши. Сама груша валялась рядом, а возле нее — опрокинутый деревянный стул. Да твою же мать.

Крауз представлял собой жуткое зрелище. Его лицо было темным, практически черным, жутко отекшим. Глаза с полопавшимися капиллярами вылезли из орбит, потемневший язык торчал изо рта. На руках даже в темноте были отчетливо заметны трупные пятна. И запах… На кухне он ощущался слабее из-за открытого окна, и я, сосредоточенный на осторожности, заметил его не сразу. Но сейчас к горлу подступило, и я с трудом сдержал в себе вчерашний ужин. Черт возьми, к этому запаху невозможно привыкнуть.

Судя по состоянию тела — висит он тут уже дня два-три. Как раз с той самой пятницы, когда его освободили под залог. Вот, значит, как Гольдберг добился его молчания… Теперь картинка сложилась.