Книга Мемуары мавра, страница 47 – Лайла Лалами

В походе к столице Апалача я утешался мечтами. Я представлял себе торжественный вход – не такой пышный, как вход Тарика ибн-Зияда в Толедо, нет, совсем не такой, потому что знаки, которые попадались нам после высадки на берегу, были более скромными; но все равно впечатляющий, – победу для моего хозяина и шанс для меня. Мне не всегда удавалось полностью погрузиться в мир фантазий, и помню, как биение моего сердца ускорялось всякий раз, когда до меня долетали признаки чужого присутствия – внезапное хлопанье крыльев, треск древесной ветки или далекий зов какого-то животного. Но я пытался.

Часто в нашу сторону летели стрелы, пугая нас и вынуждая остановиться. Эти стрелы представляли собой замечательное зрелище: довольно длинные и такие острые, что могли пробить ствол сосны толщиной в ладонь. Солдаты бросались в кусты в поисках стрелков, но дебри неизменно смыкались за ними, скрывая их от наших глаз. Индейцы не препятствовали нам углубляться в их земли, поэтому вызывало тревогу осознание того, что за нами следят, а мы не знаем, кто именно и сколько их скрывается в зарослях.

Однажды утром разведчики губернатора – двое индейских пленников и испанский солдат с Кубы – сообщили, что видели большой город, больше, чем Портильо или Санта-Мария. Они были уверены, что это Апалач. Апалач! Весть разлетелась по всей колонне на устах солдат, поселенцев и рабов, мгновенно оживив честолюбивые мечты, как явные, так и тайные, которые мы питали с тех пор, как впервые услышали о золоте. Когда сеньор Нарваэс приказал нам остановиться на привал, отряд нетерпеливо зароптал.

— Зачем? – спрашивали люди. – Сейчас не время для привалов.

Но губернатор снова созвал всех своих советников. Викарий, нотариус, казначей и все капитаны собрались вокруг губернатора, повернувшись к нам спиной и закрыв его от наших любопытных взглядов. Хозяин приказал мне накормить и напоить Абехорро, поэтому на этот раз я не слышал, что говорили на совете. Помню, небо было великолепно-голубое, и легкий ветерок смягчал летний зной. Вокруг нас сладко пахло акацией, и этот аромат милосердно скрадывал запах солдат и лошадей. Вопреки обыкновению, я не слышал, чтобы кто-нибудь спорил по поводу нужных вещей, вроде ножа или куска веревки, или даже маленьких предметов роскоши, вроде широкополой шляпы. Думаю, всем просто не терпелось теперь попасть в город, и губернаторский совет казался ненужной задержкой.

Сеньор Дорантес вернулся через несколько мгновений в сопровождении, как обычно, сеньора Кастильо.

— Принеси мне попить, – сказал он.

Я принес флягу с водой – вино закончилось еще неделю назад, – и он сделал несколько осторожных глотков, поглядывая на группу офицеров в отдалении, которые все еще беседовали с губернатором. Рядом испуганно заржал Абехорро. Я погладил его по шее и оглянулся в поисках того, что могло его напугать, но увидел только дуб с поникшими от жары кожистыми листьями.

— Тише, Абехорро, – сказал я. – Тише.

Сеньор Дорантес прикусил нижнюю губу, опаленную солнцем, и слизнул выступившие капельки крови.

— Почему он? – спросил он. – Почему именно он? Какие у него есть умения и качества, которых нет у меня?

Я проследил за полным зависти взглядом хозяина – он уперся в сеньора Кабеса-де-Ваку. Положив шлем на сгиб руки, казначей другой рукой показывал на ящик с мушкетными пулями. Весь его вид говорил об откровенности: открытое лицо, спокойный голос, усердие, с которым он исполнял приказы губернатора. Именно эта откровенность делала его менее популярным среди солдат, хоть он никогда им не грубил.